Ли помог Дану сесть поудобней в единственное кресло, взятое с катера. Дан был еще слаб, но сам предложил поговорить.

— Не бойся: я смогу. Спрашивай.

— Капитан, почему мама Ева хотела, чтобы там у вас родились дети?

— Разве она тебе ни о чем подобном не говорила?

— Кажется, нет. Или очень мало. Я даже не помню. Но хотел бы понять.

— Если хочешь — поймешь. Разговор будет долгий. Но времени у нас достаточно. Но вначале я хочу узнать, отбраковывают ли еще детей?

— Да.

— Много?

— Не знаю.

— Жаль: ведь Ева боролась против отбраковки.

— И сейчас — тоже. Но я мало что знаю: я мало времени провожу на Земле. — Ли был озадачен: оказывается, он не знал многих, видимо очень важных вещей, которые мог знать.

— Так слушай.

Дан говорил — Ли слушал. Внимательно, как всегда. Напряженный, как при высоких перегрузках; совершенно ошеломленный.

Дану еще трудно было говорить помногу. И пока он отдыхал, Ли обдумывал услышанное. Но отдохнув, Дан возвращался к своему рассказу. Он как-будто вел Ли со ступеньки на ступеньку, преодолевая его обычное для всех слабое знание социальной истории, незнание и безразличие ко многому, что не связано с главным — работой. А чтобы дать Ли передышку, рассказывал о Земле-2.

Вскоре к ним парисоединились Эя и Сын.

…- А как ты сам относишьс к неполноценным?

— Я не имею с ними дела.

— Но опыты в космосе проводят на них.

— Да: подопытные неполноценные у нас есть. Только они. Космические спасатели тоже экспериментируют на них. Но я этого не делаю.

— Почему?

— Я и на животных не люблю экспериментировать. Им ведь больно. А на людях совсем не могу.

— Тебе это внушила Ева?

— Не знаю. Может быть. Не помню, чтобы она мне об этом говорила. По-моему, ей важней всего было, чтобы успешно учился. Особенно в самом начале.

— Потому что боялась.

— Чего?

— Над тобой висела страшная опасность. Слишком реальная: ты учился плохо, очень.

— Я… мог стать неполноценным? Значит — мама Ева тогда спасла меня?

— Она и ее единомышленники спасли многих.

— Но меня же — она!

…Рассказ Дана и Эи потряс его. С самого начала. Впечатление от него и дальше не проходило, не ослабевало. Было трудно. Как полет в Большом космосе. Даже намного трудней: предыдущая подготовка, учеба не давали надежных, привычных ориентиров.

Главным аргументом, подействовавшим на него, была бесчеловечность в отношении неполноценных. Безжалостность к животным — и та была ему отвратительна. А к людям… Ему казалось непонятным, как он это не понимал до сих пор.

— Разве только ты?

Да, да: в том-то и дело, что не только он. Почти все.

— Мы когда-то тоже это не понимали.

— А мама Ева?

— Даже она. Хотя и боролась против отбраковки — потому что жалела своих питомцев. Но она самой первой подсказала самый верный способ уничтожения социального неравенства.

— Кому?

— Лалу.

— Мама Ева? Что подсказала она ему?

— Вот оно, — Эя показала на Сына и Дочь.

— Мы? — удивились они.

— Да!

…- Значит, как я понял, человечество отклонилось от курса. Надо снова лечь на него, — Ли выражался в привычных для себя терминах космонавта. — Для начала: произвести торможение.

— Торможение уже началось. Твоя мама Ева имеет к нему самое прямое отношение. Но все до конца разглядел и понял первым Лал.

— Лал был настоящим спасателем.

— Почему?

— Подоспел во-время!

Веру в справедливость их слов в немалой степени подкрепляло общение с ними. Быстро привыкли друг к другу: они к нему, он — к ним. Привязался. Как это может космонавт, привыкший высоко ценить теплоту человеческого отношения. И тоже стал своим для них. Не только потому, что спас их и продолжал самоотверженно возиться с ними.

Ему было слишком хорошо возле них. Как с мамой Евой. Особенно когда девочка сидела у него на коленях.

Они еще не оправились от перенесенных лишений. Еще очень худы и слабы физически. Даже не могут есть фрукты, привезенные им, — их приходится превращать в пюре или сок. Но они уже могут двигаться, могут говорить сколько хотят. Но никогда почему-то не улыбаются. В общем-то, пока это нормально; но лучше, чтобы улыбались.

Он попытался как-то раз развеселить девочкуу, воспользовавшись, что она попросила что-нибудь рассказать.

— Что?

— Сказку. Маленькая, я их любила.

Сказок он ни одной не помнил, но решил не отступать.