Магазин предлагал набор высококачественных молочных продуктов из местной сыродельни, небольшой ассортимент выпечки и множество громоздящихся друг на друга консервных банок «Хироу», ставших столь же безвременными, как окружавшие их швабры, фартуки, резиновые перчатки, чистящие средства и салфетки. За витриной лежали не самые безупречные овощи, второсортные фрукты и инструменты для повседневного использования. У кассы стояли поскрипывающие вертушки с открытками, видами Зимментальской долины семидесятых-восьмидесятых годов. И кто знал, что таилось в выдвижных ящиках под прилавком: тяжелые радиоприемники, килограммовые фонарики и, ни много ни мало, боевые патроны — списанное достояние бернской кантональной полиции.

Алоис Глуц, который как раз очаровывал своим тяжеловесным шармом постоянную клиентку, был рад видеть Феннлера и угостил его травяным кофе. Альбрехт Феннлер согласился добавить лить немного шнапса и осведомился об отрубленных лапах.

Глуц — большое лицо и маленькие глазки, в которых даже после выхода на пенсию читалась уверенность кантонального полицейского в своей правоте посреди насквозь преступного мира, — не знал, кто отправил лапы, однако был чрезвычайно рад произошедшему. Если он, свежеиспеченный пенсионер, летом заскучает, то вполне вероятно посвятит несколько часов преследованию этих тварей.

Альбрехт Феннлер, не склонный к подобным эмоциональным всплескам, повторно поинтересовался, не знает ли Глуц, кто подстрелил рысь. Тот с сожалеющим видом пожал мощными плечами: в Шёнриде все тоже толкуют о лапах, но нет даже никаких слухов. Феннлер разочарованно помешал дымящийся кофе. Глуц задумчиво отхлебнул и предложил Феннлеру составить письмо от имени зимментальских охотников, официально осудить выходку с лапами. «Это мы для проформы», — доверительно добавил он. Феннлер пристально взглянул на бывшего полицейского и вытер тыльной стороной ладони кончики длинных усов, на которых задержались капельки кофе. После продолжительной дискуссии ему понравилась идея улучшить пошатнувшееся реноме охотников в глазах широкой общественности. В результате оба оказались за прилавком и в перерывах между приемом посетителей писали письмо, адресованное и кантональному Ведомству по охране природы, и федеральному Министерству, и СМИ.

Пока Алоис Глуц и Альбрехт Феннлер подбирали формулировки, отбрасывали их и придумывали новые, казавшиеся им более удачными, Марк Феннлер стоял на взлетной полосе военного аэродрома в Маттене, под затянутым облаками небом Верхнего Зимменталя — вместе с шестьюдесятью тремя другими девятнадцатилетними рекрутами, которым тоже прислали повестки, — и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Согласно алфавитному порядку он находился посреди полукруга, в центре которого стоял, громко и обрывочно вещая, надувшийся от важности служака.

Марк смотрел на окружавшие его лица. С кем-то его связывали общие воспоминания. О школе. О юности в Лауэнене. Он взглядывал лишь мельком. Поглубже засунув руки в карманы брюк, он думал о завернутых в фольгу сухарях. О морали и металле, о муштровке и маскировке. О запахе бензина и пота, строгой дисциплине, эротических журналах, скудной кормежке, тесных комнатах — обо всем, что он слышал о рекрутской школе.

Он увидел, как один из людей в форме подошел к концу полукруга. Ему вспомнилась Соня, его подруга, и Лайка, ее весьма подвижная собака, плоскомордая и настырно глядящая дамочка породы боксер, с которой они гуляли в любое время дня и ночи. Соня была невысоким, коротко стриженным и хорошо сложенным комочком энергии, чуть старше Марка, крайне любопытна и разговорчива. Сюда она приехала из Центральной Швейцарии, зимой работала инструктором по сноуборду, а летом прислуживала в отеле «Лауэнензе» и носила на шее акулий зуб.

Вместе с Соней и Лайкой Марк обошел всю Гельтентальскую долину, одолел Виспилеграт, поднялся на Хюэтунгель, принял душ под Тунгельбахским водопадом и забрался на Вильдштрубель.

Соня так же, как он, не понимала, зачем изобрели зонтики, сумочки и помаду, не церемонилась, если приходилось есть руками, и так же, как он, считала, что секс — нечто грубое, громкое и звериное, а значит, именно таким образом им и надо заниматься.

Прошлой зимой Соне во что бы то ни стало захотелось построить иглу и переночевать в нем. Летом она могла часами валяться на лугу и рисовать. Марку приходилось ждать, пока она не закончит рисунок, но тем сильнее он желал взглянуть на результат и узнать породившие его соображения. Эта девушка вдохновляла Марка. И хотя они проводили друг с другом уйму времени — прежде всего, летом, — он еще ни разу не брал ее с собой на двор в Нижнем Луимосе. У него не было ни малейшего желания показывать ее своим родителям. И вообще с родителями ему хотелось иметь как можно меньше общего.

Он думал о Соне, о театре, к которому прикипел душой. Думал о раздвоении личности. Один Марк стоял на аэродроме, думал о подружке и неважно себя чувствовал, другой Марк наблюдал за тем, как тот стоит, думает о подружке и неважно себя чувствует, и все это комментировал.

Пока человек в форме шаг за шагом продвигался вдоль строя, его коллега вырос в центре полукруга и объявил, как будет проходить набор.

Марк вопрошал судьбу, почему она не устроила так, чтобы он опоздал, не посадила батарейки на часах, не задержала Бюхи, чтобы он не успел на поезд в Гштаде.

Военный, продвигавшийся по строю, подходил все ближе.

Марк снова подумал о театре. О друзьях во Фрибуре, с которыми он то и дело встречался, чтобы репетировать малоизвестную пьесу Беккета. Вспомнил о театральном училище в Тичино, куда ему так хотелось поступить. В августе, вместо рекрутской школы. Не забыл и о десяти тысячах франков за обучение, которые ему каким-то образом надо было раздобыть, чтобы воплотить эту мечту, эту иллюзию. Быть может, им даже не удастся поставить Беккета на сцене. Даже самой заштатной.