Подружки Хлои, радуясь необычному приключению, старались вовсю.

– О,- сказала одна,- что-то ты сегодня бледна, милая Хлоя! Видно, нелегко тебе пришлось у Главного стражника?

Гера, не совсем понимавшая, о чем речь, старалась отвечать так, как ей казалось, отвечала бы рабыня. Гера вздохнула:

О да! Главный стражник живет, как свинья! Все кости ноют: уж я мыла да чистила! А сколько грязи и пустых амфор я выбросила - казалось, в хлеву чище, чем у этого борова!

Гера была собой довольна, и не совсем поняла, почему ее жалобы на труды у Главного стражника рабыни встретили ехидным хохотом.

Ну, вот знать бы, чем ты мыла!
– визжала от смеха одна.

И какое место!
– вторила другая.

Гера нахмурилась:

Ну, известно чем: тряпкой! А мыла и стены, и пол! И эти... как их?
– Гера попыталась вспомнить, чем рабыни убирают ее покои. Вроде, она припомнила такие букеты из сухих сучьев и еще щеточки, на длинной палке и с ворсинками. Правда, догадаться о предназначении подобного приспособления богине было не под силу.

А рабыни подзуживали:

Ну, Хлоя же! Давай! Выкладывай все!

Да оставьте вы ее!
– наконец огрызнулась одна из рабынь, которая до смерти хотела спать и не принимала участия в потехе. А, как известно, ничто так не раздражает, как хорошее настроение у других, когда плохое - у тебя самой.

Рабыни недовольно заворчали, но подруга их тут же приструнила:

Замолчите! А то я тоже кое-что кое-кому рассказать могу!

В угрозу всерьез не поверили, но струхнули.

Гера, разочарованная, что рабыни утихомирились и ничего занятного или любопытного в их жизни пока Гере не удалось открыть, тоже легла меж рабынь.

В помещении было душно и стоял терпкий запах сластей, ликеров и женского пота: голова кружилась у богини от густого и непривычного воздуха:

А я еще пеняла, что в моей опочивальне - жарко! Да, по сравнению, я живу на снежной вершине, продуваемой ветрами!
– подумала Гера, ворочаясь так и эдак. С непривычки спать рядом с кем-то у Геры немело все

Вот глупость-то,- прошептала Гера.- Спать - во сне! Большую нелепость и придумать трудно!

Не спали и остальные. Девушки, взбудораженные приключением и опасающиеся, как бы проделка Хлои не кончилась для всех плеткой, тоже не спали. Шушукались, пересмеивались.

Ну, все!
– гаркнула та, которой эти пустышки- ветреницы весь сон перебили.

Была то рабыня пожилая, в годах. Ей-то и в самом деле приходилось с утра до ночи елозить по полу, убирать сор и пыль. К вечеру натруженные руки гудели, а ноги отказывались повиноваться. Старуха, кряхтя, села, многозначительно хмуря седые брови:

Ну, раз вам, вертушки, не спится, то давайте рассказывать сказки и страшные истории.

Давайте! Давайте!
– встрепенулись девушки.

Оказалось, ни одна из рабынь и не спала вовсе, как

вначале показалось Г ере.

Гера присоединила свой серебристый голосок к хору девических просьб:

Тетушка! Милая! Ты ведь лучше всех умеешь насмешить и напугать! Умеешь рассказать историю, над которой заплачешь и тут же рассмеешься! Порадуй же нас!

Старуха для виду поупрямилась, но вскоре согласилась. Девушки, набросив на плечи кто что, подковой обступили рассказчицу.

Гера, сама не приметив как, очутилась в первом ряду слушательниц. И каждое слово старухи богине слышалось ясно и отчетливо, хотя старуха и говорила тихо, пришептывая беззубым ртом.

Так вот, было то или не было, не скажу, сама не видала,- начала старуха повествование.- А только жил в одном городе один непроходимый гуляка и пьяница. Уж сколько не корили его соседи, сколько слез не выплакала жена, а ему все неймется: с утра стаканчик, через минуту - другой. К вечеру пьянчужка так набирался, что жене и детишкам, которых было у пьяницы что ни год, то двойня, а то тройня, ну, и хвала богам, а то приходилось жене и детям тащить негодного мужа и отца, хотя порой немало времени тратили несчастные, чтобы найти его в какой-нибудь вонючей канаве.

Но наутро история повторялась - к вечеру был пьян, как свинья, негодный!

И так продолжалось годами, пока у его жены, бедной женщины, не иссякло последнее терпение, ибо пропил муж и утварь, и скудные сбережения, детскую одежонку- и ту снес, сменив на выпивку. Тогда женщина собрала своих детей и молвила так:

Ты не ценил моих забот, тебе и дела не было до моих слез и мольб - теперь ты попробуешь обходиться сам!

Так молвила и ушла со двора, переселившись к своей престарелой матери. И хоть старуха была совсем слаба, ни словом, ни взглядом она не укорила дочь, ибо и всей родне было невмоготу глядеть, как мучается бедная женщина с пьяницей, а уж тем более каково матери видеть свою дочь несчастной да в синяках: не стыдился ведь муж и поколачивать свою жену, будучи в хмелю буен.