— Вы понимаете, Алексй Алексевичъ, что намъ обоимъ устраивать это дло невозможно. Здсь надо придумать что-нибудь другое.

— Я придумалъ, — сказалъ Корещенскій. — И это не такъ трудно.

— Что именно?

— Да, вдь, у васъ имется въ распоряженіи Мерещенко. А знаете ли вы, что это такое? Да, господинъ министръ, вы этого не знаете, а между тмъ, это очень интересно… Мерещенко, это — суррогатъ министра.

— Это что же такое?

— Суррогатъ министра — самое дйствительное его названіе. Это было до насъ и осталось при насъ… Такіе суррогаты есть всюду, во всхъ высокихъ учрежденіяхъ. Есть суррогаты всхъ министерствъ и всякихъ высшихъ совтовъ. Сперва человкъ хлопочетъ непосредственно въ мстахъ надлежащихъ, а когда ужъ окончательно измучится, обращается къ суррогату. Суррогатъ обыкновенно живетъ скромно, гд-нибудь на петербургской сторон, въ качеств частнаго лица, не связаннаго никакой службой. Но про него знаютъ, что онъ находится въ ближайшихъ отношеніяхъ съ такимъ-то лицомъ или учрежденіемъ, то-есть многими лицами… Къ нему обращаются и онъ обыкновенно въ сорокъ восемь часовъ исполняетъ то, что не удалось въ годъ…

— И за это ему платятъ?

— Ну, это ужъ его дло.

— И таковъ Мерещенко?

— Я думаю. Онъ былъ такимъ же вашимъ суррогатомъ въ южномъ город. Когда что-нибудь было нужно въ пароходномъ обществ, сперва обращались прямо, а если видли, что тутъ дло затуманивается, то шли къ нему и у него это лучше удавалось.

— Я этого не зналъ. Я считалъ его врнымъ человкомъ.

— Онъ врный и есть. Васъ онъ не продастъ ни въ какомъ случа. Напротивъ, онъ страшно дорожитъ вашимъ довріемъ. Ради васъ онъ распнется. На этомъ только и основано его могущество. Но вы понимаете, въ чемъ дло и чмъ это полезно намъ въ данномъ случа. Вліяніе этого человка основано единственно на томъ, что у него есть репутація лица, пользующагося вашимъ довріемъ. И когда онъ о чемъ-нибудь хлопочетъ, онъ никогда не ссылается на васъ. Боже сохрани! Онъ — отъ себя. Но вс слишкомъ хорошо знаютъ, что въ этомъ «отъ себя» онъ опирается на васъ, и что, въ случа надобности, онъ и у васъ что-нибудь выхлопочетъ, тоже «отъ себя».

— Это меня безпокоитъ, Алексй Алексевичъ. И я не знаю, можно ли оставить существованіе такого параллельнаго министерства…

— Вполн возможно, а иногда даже необходимо, — отвтилъ Корещенскій. — И вотъ вамъ доказательство: ему я ничего не поручу, а только раскажу фактъ. И вы увидите, какъ чистенько онъ все обдлаетъ.

— Но его надо держать на виду, иначе могутъ быть злоупотребленія.

— А вы наивны, ваше высокопревосходительство. Ну, конечно, злоупотребленія. Да разв вотъ это выдленіе Зигзагова изъ такого дла, съ точки зрнія дйствующихъ законовъ, какъ бы они ни были плохи, не будетъ злоупотребленіемъ? Но это злоупотребленіе въ сторону справедливости. Однако, разъ существуютъ дв стороны, то можетъ быть злоупотребленіе и въ другую сторону. И за этимъ вы не услдите.

Мерещенко былъ призванъ. Это былъ человкъ лтъ сорока, не высокаго роста, коренастый, плечистый, чрезвычайно подвижной. Лицо его среди толпы обращало на себя вниманіе прежде всего своимъ необыкновенно смуглымъ цвтомъ. Волосы на голов, и въ бород, и въ усахъ были совершенно черны, курчавые и обильные, брови густыя, а лобъ большой и выпуклый.

И на этомъ смугломъ лиц, въ рамк черныхъ волосъ, выдлялись небольшіе быстрые глаза, всегда какъ-то неспокойно блествшіе и въ первую минуту даже пугавшіе своими яркими, подчеркнутыми общей чернотой, блками.

Въ южномъ город онъ занималъ въ высшей степени неопредленное положеніе при пароходномъ обществ. Онъ числился на какой-то должности, которой никогда не исправлялъ, получалъ какое-то незначительное жалованье, которымъ не интересовался.

Но онъ вчно былъ занятъ, всегда въ дл и не въ какомъ-нибудь постороннемъ, а непремнно имвшемъ отношеніе къ его служб.

— Человкъ полезный, который во всякое время можетъ причинить великій вредъ, — такъ характеризовали его знатоки человческаго сердца.

Льву Александровичу онъ оказывалъ иногда большія услуги, въ особенности когда нужно было отказать въ какомъ-либо домогательств лицу, которому никакъ нельзя было отказать. Мерещенко умлъ обставить это какъ нельзя миле. Такъ что лицо считало себя даже въ выгод и почет и было довольно.

Въ обращеніи онъ блисталъ простотой, даже грубоватостью, но въ дйствительности не былъ ни простымъ ни грубымъ. Это были только удобные пріемы, которые маскировали его хмтрость и осторожность. Въ говор его слышался глубокій южный акцентъ, въ костюм всегда была небрежность и запущенность, что придавало ему видъ нуждающагося человка, вчно хлопочущаго о средствахъ къ жизни. Но въ средствахъ онъ не только не нуждался, а имлъ въ банк кругленькій капиталецъ.

Когда Левъ Александровичъ перезжалъ въ Петербургъ, Meрещенко прямо-таки вцпился въ него, а здсь въ теченіе нсколькихъ мсяцевъ онъ занялъ такое положеніе, что въ его квартир на Вознесенскомъ проспект негласно были устроены пріемные часы и въ эти часы пріемная никогда не пустовала.

Онъ явился къ Корещенскому въ гостинницу въ ранній часъ, когда даже Алексй Алексевичъ, встававшій рано, былъ еще въ постели.

Мерещенко, спокойно размренной походкой, прохаживался по корридору около номера, который занималъ Алексй Алексевичъ. Когда по звонку лакей вошелъ въ номеръ, вслдъ за нимъ вошелъ и Мерещенко.

— Кто тамъ такой? изъ спальни спросилъ Алексй Алексевичъ.

— Мерещенко! густымъ голосомъ отвтилъ гость.

— А! Пожалуйте! Ничего, что я въ постели?

— Помилуйте, Алексй Алексевичъ, мы люди свои.

— Садитесь, Мерещенко, сейчасъ принесутъ самоваръ. Попейте чаю, пока я однусь.

Принесли самоваръ и Мерещенко заварилъ чай, потребовалъ даже сливокъ, которыхъ Корещенскому не подавали, и, съ видомъ своего человка, основательно занялся чаепитіемъ.

Онъ держалъ себя очень свободно. Онъ очень хорошо понималъ, что, если его позвали, то это значитъ, что въ немъ нуждаются. Минутъ черезъ двадцать Алексй Алексевичъ вышелъ къ нему.