Они поцеловались, не замечая людей, сновавших рядом. Поцелуй произошёл долгий и чувственный. Ни один, ни другая не могли напиться им, больно он был сладостен обоим. Наконец губы разомкнулись.

– Я думала, что у таких как ты сердце уже не стучит, - с придыханием проговорила Агата.

– Глупость. Я же человек.

– Теперь это редкость.

Крамир кивнул.

– Крыша обсерватории. Хочу туда.

– Ловлю таски.

Старая, закрытая несколько лет назад, обсерватория находилась в самом тёмном уголке города. Патрулей здесь было меньше обычного, а люди в вечернее время суток и вовсе не встречались. Сторож пустил пару за небольшое вознаграждение, лишь пожурил и наказал об аккуратности. Купол обсерватории немного разъехался, образовалась не широкая, но достаточная для созерцания щелка.

– Здесь красиво, не правда ли, Крамир?

– Весьма.

– Созвездия знаешь? Чёрт, жалко телескоп не пашет, сейчас бы поглядели с тобой на всякие там звёзды, созвездия, галактики.

Крамир и Агата лежали на старом, пыльном диване, оставленном в куполе непонятно зачем. Агата стянула свою мягкую шубу и уютно улеглась, расстелив её. Рядом, полусидя, дышал Крамир.

– Тебе нравится наше свидание?

– Да.

– Фу, как коротко. Придумай что-нибудь оригинальное.

– Не умею. Не учили словоблудию.

– Убивать научен только?
– в словах Агаты не было упрека.

– Пожалуй. Вообще я очень разный. Многие бывают разными. Сегодня я это отчётливо понял.

– Тебе почти сорок, а ты подростковые истины постигаешь. Прогресс!
– Агата засмеялась.

– Быть разным сложно. Порой, люди идут на кардинальные перемены.

– Например, пластическая хирургия?

– И не только. Это страшно. Думаешь, что знаешь человека, а он - другой.

– Чёрт, Крамир, ты несёшь чушь! Для офицера специальной службы ты слишком наивен. Пардон, бывшего офицера.

– Позавчера я убил нескольких существ.

– То есть? Животных?

– Почти. Они были людьми. Когда-то. Вины не чувствую, но скажи, они могли быть другими?

– В каком смысле?

– Скажем, добрыми, нежными, ласковыми, влюбленными в кого-то?

– Почти уверена, что так и есть. Точнее было до того, как твой солдафонский палец не спустил курок. Ты ж их пристрелил?

Крамир молча кивнул, но в темноте было не разобрать. Агата даже не посмотрела на своего спутника, она увлеклась созерцанием звёздного неба.

– И как быть?

– Корамир, дорогой, - оживилась Агата и заговорила серьёзным тоном, повернувшись к лицу мужчины, - ты только и делал, что убивал. Что ты умеешь также хорошо, как отнимать жизни? Правильно молчишь. Ответ простой. Тогда зачем ты заморачиваешься?

– Не знаю. Сегодня будто шоры сбросил.

– Проповедовать пойдёшь?

– Почему нет?

– К чёрту, Корамир! Не говори чепухи! Милый мой, ты всегда был жёсток и горяч, почему сейчас я не узнаю своего давнего друга? Что в тебе сломалось? Размяк? Почему?

– Каждая тварь на этой земле может быть кем-то ещё, - тяжело проговорил Вард, - это угнетает.

– Хосподи, да с чем ты таким встретился, что мозги совсем сдвинулись?

– С хамелеоном.

– Кем? Кто это?

– Инертное существо. Безличностное почти. Но коварное.

– Ты не болен?

– Возможно. Не переживай, не серьёзно.

– По голове тебя стукнуть что ли?
– Агата обняла голову Крамира и поцеловала в губы, в щеки, подбородок, шею.

– Немного другим представлялось мне наше свидание.

– Каким? Кино, ресторан, чей-то дом, постель?

– Вроде того.

– Скучно.

– Пожалуй.

– А под звёздами. И на морозце. Вот это экстрим. Да, мой сбрендивший солдафон?

Крамир обнял Агату, они целовались и любили друг друга, не замечая мелких снежинок, которые так бесстыдно падали на горячие тела, обжигая их приятным холодком.

Поздняя ночь застала любовников на мостовой. Поймать такси в этом районе в столь поздний час оказалось невозможным. Крамир и Агата шли вдоль совершенно пустой улицы: ни души, ни машины. Окна низких домов давно потухли. Ночных заведений поблизости не было.

– Мне прекрасно, когда я с тобой.

– Сантименты. На тебя не похоже. Ты суровая женщина.

– Ты сам говорил, что человек способен меняться.

– Быть разным. Это другое.

– Пусть так. С тобой я немного другая. И мне безумно нравится это. Я не люблю тебя, но влюблена. А порой только это чувство может считаться самым искренним.