Выслушав князя, Ильнар кивнул, стиснув зубы, и с тяжелым сердцем отправился доносить княжеский приказ до своих подчиненных. Ратники, как он и ожидал, встретили его слова, мягко говоря, без восторга. У многих из них были в деревне родственники, друзья, подружки, и оставлять их без защиты на забаву оборотню парни хотели бы меньше всего на свете…

Однако приказ есть приказ — для служивого человека он превыше всего. А за неподчинение приказу Рольфа вполне можно было поплатиться головой. Об этом знали все, и это сыграло свою роль — ратники недовольно ворчали, однако громко выказывать свое недовольство не отваживались. Тем более, что многие из них — те, что постарше и поопытнее, — понимали, даже если не говорили об этом вслух, что против оборотня шансов у них маловато.

Оставалось надеяться на счастливый случай, то есть на то, что в эту ночь оборотень обойдет деревню стороной. Да еще, пожалуй, на ведуна…

Ведун. Встретившись взглядом с охотником на оборотней, воевода скрипнул зубами. Слушая приказ Рольфа, Ильнар с самого начала стал догадываться, откуда ветер дует. Сейчас его догадка перешла в твердую уверенность: отдать этот… позорный, чего уж там, приказ князя надоумил именно ведун. С чего вдруг Рольф решил его послушать, воевода не знал, но ведь послушал же!

— Говорил, — ведун, не дождавшись ответа, кивнул. — Вижу.

— Больно много ты видишь! — огрызнулся Ильнар.

— Не злись на меня, воевода, — примирительно произнес ведун. — Я хочу как лучше. И, уж поверь мне, я знаю , как лучше. А насчет деревни не беспокойся, ничего с ней в эту ночь не случится.

— Интересно, — воевода язвительно прищурился. — Откуда такая уверенность?

— Цеховой секрет, — без улыбки ответил ведун.

— Я знаю, ты исполнишь приказ князя. — помолчав, вновь заговорил ведун. — Но я хочу, чтобы ты сам понял: оставаясь в замке, вы никак не уроните свою воинскую честь. Ты должен знать, воевода, — иногда для того, чтобы остаться в стороне, нужна большая храбрость, чем для того, чтобы ввязаться в драку. Не выпускай своих людей из замка. Что бы ни случилось, что бы вы ни услышали, ни увидели, что бы вам здесь ни показалось, не выходите за ворота. Иначе будут смерти. Бестолковые и никому не нужные. Послушай меня, воевода. Я в самом деле знаю, о чем говорю.

Ильнар помолчал, хмуро глядя в сторону, а потом, не сказав ни слова, повернулся к ведуну спиной. Воевода не услышал ни звука, однако не прошло и минуты, как он почувствовал, что остался один. Ведун покинул площадку над воротами так же бесшумно, как и появился на ней.

Чтоб ему пусто было!

Долгие летние сумерки незаметно перетекли в ночь. В черном небе несмело замерцали звезды. Над притихшим лесом нависла огромная зловещая луна.

Ильнар стоял у окна своей комнаты в стражевой башне и неотрывно смотрел в отливающее тусклым золотом око Альтары — ночной Богини хазров, о которой ему когда-то рассказывал Хиен. Смотрел, хотя и знал, что делать этого не стоило. Человек, которому хватало дерзости подолгу смотреть на полную луну, рисковал своим душевным здоровьем так же верно, как и тот, кто совал голову в медвежью берлогу, рисковал здоровьем телесным.

Воевода отвел взгляд от луны и посмотрел в темень, туда, где за замковой стеной и лесистым холмом затаилась в ночи беззащитная деревня. Ильнар попытался представить, каково сейчас ее обитателям, и тут же, тряхнув головой, отогнал вставшие перед внутренним взором видения.

Сам воевода жил бобылем — ни жены, ни детей у него не было. Во всяком случае, не в этой деревне. И, тем не менее, на душе у Ильнара, не переставая, скребли кошки. Каково же тогда было тем его бойцам, у кого в деревне были семьи и друзья? И что, интересно, думают сейчас о нем деревенские?

Ильнар глухо застонал и стиснул рукоять меча. В эту ночь он даже не помышлял о сне, и не то что не раздевался, а и меча не снял. Воевода не отличался склонностью к самокопанию и вряд ли отдавал себе ясный отчет в том, что где-то в глубине души всю свою жизнь больше всего на свете боялся того, что его могут счесть трусом.

Почему? Наверное, потому, что чувствовал в самом себе какую-то скрытую слабину и опасался, как бы она не взяла однажды верх над его телом и разумом. И чтобы не дать этой слабине воли, он всегда старался быть на переднем крае и лез в самое пекло, не жалея собственной головы. Ему казалось, что так он надежнее всего убедит окружающих в том, что он и трусость — две вещи совершенно несовместные. И вот наступил момент, когда воеводе пришлось стать трусом.

Конечно, сегодня ночью Ильнар всего лишь следовал приказу князя, то есть выполнял свой прямой воинский долг. И все же… Ильнару казалось, что, случись что, и в глазах окружающих он будет выглядеть соучастником, если не главным виновником свершившейся беды. И за спиной у него будет звучать неслышное ему самому, страшное слово «трус». И ведь тогда уже никому ничего не докажешь!

Окна ильнаровой комнаты выходили во двор замка, и в тишине, которую сегодня не нарушала даже трескотня вездесущих сверчков, воевода вдруг явственно услышал донесшийся от ворот подозрительный звук. Вроде как железо ударилось о железо, а потом как будто бы скрипнули петли калитки. Это что еще за новости? Ильнар замер, настороженно вслушиваясь во вновь сгустившуюся ночную тишь. Звук не повторился. На мгновенье у воеводы мелькнуло подозрение, что кто-то вышел за ворота, но он сразу отмел такую возможность как очень и очень маловероятную. Он же ясно приказал: из замка нынешней ночью никому не выходить. Ослушаться не должны…

Заглушая слабенький шепоток сомнения, в голову вновь полезли мысли о том, чем закончится сегодняшняя ночь. И если она закончиться плохо, то как ему, Ильнару, жить после этого дальше? От таких размышлений воеводе хотелось завыть на луну…

Жуткий, леденящий кровь протяжный вой прокатился по округе. Начавшись на тоскливой ноте, он постепенно набрал силу, и под конец в нем зазвучала такая непередаваемо-лютая злоба, что у воеводы по спине пробежал холодок. Ильнар стиснул челюсти и сглотнул подступивший к горлу комок. Опять… Ильнар до последнего надеялся, что ему никогда уже не придется испытать того оглушающего, ослепляющего и отнимающего разум ужаса, который когда-то, в почти уже забытом детстве, он пережил, увидев в предрассветных сумерках… Страх, казавшийся побежденным и забытым, вынырнув откуда-то из глубины души, ледяными клещами сжал сердце, в мгновение ока вытянул всю силу из членов, покрыл кожу холодной испариной. Колени Ильнара подогнулись, и он, чтобы не упасть, вынужден был схватиться слабеющими руками за окно. Неужели все сначала?!