Подпись под этим текстом разобрать было невозможно.

Поскольку автор не указал ни своей фамилии, ни имени, ни адреса, то первой моей задачей было как можно быстрее установить его личность. Остальные задачи умещались на втором листике бумаги в небольшом столбике машинописного текста:

«Возможности:

Баден — служащий магазина.

Брук — девушка из кафе.

Медлинг — парикмахер.

Винер-Нейштадт — каменщик строительной фирмы.

Амштеттен — врач.

Санкт-Пельтен — учитель народной школы.

Цистерсдорф — владелец закусочной.

Гюссинг — егерь лесничества.

Креме — портной, принимающий заказы у русских».

И опять неразборчивая подпись и приписка: «Сообщения последуют через известный Вам почтовый ящик в Бад-Гаштейне».

Итак, я оказался лицом к лицу с крайне опасным врагом, готовым продаться кому угодно, лишь бы ему хорошо платили. Другой профессии у него не было — торговец из него не получился. Куда легче забраться в уголок и плести грязную паутину, запутывая в нее жадных к деньгам людей.

Но кто же он, этот курьер с Восточного фронта, создавший широкую шпионскую сеть в нашей зоне и посылающий донесение № 63 о советских войсках в Австрии американской разведке через почтовый ящик в Бад-Гаштейне? И кто они, его многочисленные пособники, прикрывающиеся мирными профессиями?

«Родился в 1918 году в городе Пфарверфен», — повторял я, вглядываясь в карту Австрии.

Городок этот не так уж велик. Но Пфарверфен — американская зона, и доступ туда, и особенно к документам бургомистра, для нас закрыт.

Преступники в американской зоне свили себе теплые гнезда как раз на государственной службе, в органах полиции и городского управления, и поэтому рассчитывать на сочувствующих в этих учреждениях не приходилось.

«Отец — врач городской больницы» — вертелось у меня в голове.

Не так уж много больниц в этом Пфарверфене. Ну, одна, от силы — две, да и врачей не больше десятка. Но знать отца, по-видимому, могли лишь оставшиеся в живых старожилы, имевшие отношение к больницам, и то лишь в том случае, если отец — коренной житель этого города.

Таким образом, для выяснения личности отца опять надо было устанавливать фамилии всех врачей, живших и работавших в Пфарверфене в 1934—35 годах.

Наконец, шпион указывал, что его отец «казнен в 1935 году за монархическую деятельность в числе трех других обвиняемых» в тюрьме Штайн на Дунае.

Отыскав Штайн на карте, я немного воспрянул духом. Штайн располагался рядом с городом Креме. Советская зона. Возможно, там сохранились архивы.

Сразу же возникают наброски плана: возглавить группу работников из числа офицеров военных комендатур для выяснения злодеяний гитлеровцев в тюрьме Штайн. Договориться с местными властями о допуске этих людей к архивам тюрьмы и попытаться разыскать дело на трех казненных в 1935 году монархистов из Пфарверфена, установить их фамилии. Узнав же фамилию отца, можно будет браться за розыск сына.

При поиске тюремного дела следует придать особое значение указанию «в числе трех» — это могло существенно облегчить розыск.

Итак, только работа в Штейне была наиболее доступной и могла принести желаемые плоды. Но сохранились ли архивы?

Тщательно продумав свой план и согласовав его с руководством, я подобрал себе помощников и переехал из Вены в комендатуру Кремса. Тюрьма находилась рядом — можно было начинать каторжный труд.

Два огромных подвала тюрьмы Штайн, забитые до отказа кипами дел на осужденных, иллюстрировали уровень «правосудия» при гитлеровском режиме…

Шли уже шестые сутки с тех пор, как я начал рыться в тюремных архивах, вчитываясь в фамилии осужденных, их профессии и там, где это было возможно, в мотивы их обвинения. Я наловчился просматривать в день до семисот дел.

Вся моя одежда пропиталась едкой бумажной пылью и приобрела оттенок мышиного цвета, но желаемого дела по обвинению трех монархистов из Пфарверфена, приговоренных к смертной казни в 1935 году, так и не попадалось.

Может быть, автор донесения погиб в машине и все труды по его розыску будут напрасны? Нет, то был старик, скорее всего американец, а этот — австриец средних лет: «Родился в 1918 году, в городе Пфарверфен».

Размышляя, я не замедлял темп работы, и вот наступил момент, когда передо мной осталась последняя кипа дел… Последняя слабая надежда. Я умышленно решил отвлечься.

Выйдя подышать свежим воздухом, наткнулся на тюремного дворника, сидевшего на корточках у своих нехитрых орудий труда, приставленных к высокой, поросшей мхом стене. Подойдя к нему, я молча предложил сигарету. Закурив он с наслаждением пустил дым.

— Ищете? — спросил он и с грустью добавил. — Не найдете. Половины не найдете того, что было. Все под землей, все сгнило.