По смутно освещенному бульвару сновали и женщины с сигаретами в зубах.

Ковальчук уже спал. Я осторожно прикрыл дверь в спальню, сел к письменному столу, задумался…

Несмотря на то, что все шло нормально, по плану, я все же волновался за исход дела.

Зарницкий проживал в Первом районе Вены, где всякие операции союзников были запрещены. Задерживать его можно было только в советских районах города. Но от посещения советских районов Вены он настойчиво уклонялся. К тому же, брать Зарницкого надо было негласно, чтобы его арест советскими властями не стал достоянием посторонних.

Поедет ли он со мной, в моей машине? Нет, нет и нет!

Как же заманить его в нашу зону и взять без шума и без свидетелей?

Забот у меня было много, и дни проходили быстро. Да и Инга не заставила себя долго ждать. Она появилась у нас ровно через неделю и уже с порога бросила мне упрек:

— Работу над портретом задерживаете вы сами. Франц не знает, какого цвета должно быть платье. Из-за этого все стоит.

Подойдя ко мне и взяв меня за руку, предложила:

— Пойдемте, он вас ждет.

«Ловко придумано, — подумал я, — внезапная проверка. Ну, что же, я готов к любым испытаниям. Я этого и ожидал».

— Капитан! — громко окликнул я Ковальчука, — великий Рембрандт зовет нас к бессмертному портрету моей матери. Вознаградим же его своими щедрыми дарами. Наполним его карманы шиллингами и утолим его жажду.

— Готов! — только и выкрикнул Ковальчук.

Теперь, проинструктированный Федчуком, он свободно чувствовал себя в обществе Инги.

На лице Инги мелькнула тень огорчения. Приглашать нас двоих, видимо, не входило в ее планы. Но было уже поздно.

Болтая о картинах, мы быстро собрались, вышли на улицу и, взявшись за руки, затерялись в толпе.

Переступив порог кафе «Будапешт», я сразу же почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, следящий за каждым моим движением.

Ведя меня за руку, Инга остановилась у столика в углу, за которым сидел давно не бритый, коренастый субъект в зеленой куртке и шляпе.

«Проверяют на знание внешности Зарницкого, — подумал я, — представляя под его именем совсем другое лицо. Не вызовет ли это у меня недоумения, смущения?»

— Вот он, Рембрандт, похититель ваших настоящих и будущих шиллингов, — смеясь, сказала Инга, знакомя нас с субъектом.

— Рад познакомиться, — сказал я и заискивающе поклонился.

— И я тоже, — буркнул субъект. — Я рисую панораму Варфоломеевской ночи, — затянул он гнусавым голосом. — Потрясающе! Несколько тысяч отрубленных голов. Море крови! И улыбающаяся мамаша Карла! Потрясающе!

Он беззвучно смеялся, при этом его тонкие с синевой губы растягивались почти до ушей.

— Вы любите отрубленные головы? — продолжал он. Я полюбил их с тех пор, как начал рисовать панораму Варфоломеевской ночи. Во-первых, отрубленные головы не нуждаются в шее. Если рисуешь отрубленную голову, то к ней не надо дорисовывать живота. Во-вторых, отрубленные головы не капризны. Они не хотят казаться лучше, чем есть. Не прячут лысин и не подводят ресниц. Их можно даже изображать затылками к зрителю. У меня почти все головы показывают затылок. Это драматично и потрясающе.

— Меня интересует портрет, — заговорил я, как только он сделал паузу. — Портрет мамаши.

— Мамаши Карла? — переспросил он. — Но ведь Карлов было не меньше дюжины, и, разумеется, у каждого была мамаша.

— Моей, моей мамаши, — смеясь, уточнил я.

— Вашей мамаши? А вы что — тоже Карл? На фоне отрубленных голов мамаша Карла должна благоухать невинной розой. Ха-ха…

Он снова рассмеялся и снова понес свой бред.

Из-за стойки вышел Зарницкий. Вглядываясь в нашу компанию, он прошел вдоль стены, потом обратно. Наконец, сел и, решив кончать комедию, подозвал Ингу.

— Я извиняюсь, — сказала она, подойдя к нам, — папаша Рембрандт, видимо, удивил вас. Дело в том, что Франц отлучался, а я пошутила, представив вас этому интересному собеседнику. Хотя он тоже художник, но… — запнулась она и, смеясь, покрутила пальцем у виска, разметав при этом свои крашеные локоны.

— Так что же вы сидите? Ступайте к Францу. Он приглашает вас, разве не видите?

Я не шелохнулся и, невинно посмотрев ей в глаза, сказал улыбаясь:

— Веди, веди, дорогая, только больше не представляй помешанным.

Она взяла меня за руку и подвела к столу Зарницкого.

— Знакомьтесь.

Первое испытание выдержано!

— Рад познакомиться, — сказал я.

— И я тоже.

— И тоже рисуете панораму?

— Нет, всего-навсего портрет мамаши. Уверен, что это не будет потрясающе.

Все рассмеялись. Он дал понять, что слышал нашу беседу.

— Садитесь, — предложил он и заказал всем по чашечке кофе с коньяком. — Как вам нравится Вена?

— Вена чудесна, — ответил я, чувствуя, что Зарницкому это будет по вкусу. — Но приходится очень сожалеть, что, живя здесь уже около года, мы достаточно хорошо ознакомились только с экзотикой маршрута: казарма — дом и, наоборот, дом — казарма.