Впервые за полтора месяца она почувствовала настоящее счастливое облегчение. "Как устроены люди! Как странно!
– думала она теперь.
– Могут хоть каждый день мыться и стричься, избавляясь от омертвевшего покрова, и не понимают смысла удобств, бесплатно предоставляемых им смертью!.. И не ищут правильных слов! А многие даже и не молятся..."

А вот заразись человек такой заразой, как у Марии, сразу хватается за ум. "Интересно, а если бы я не догадалась вежливо попрощаться со своими частицами? Вот что было бы со мной, если б не доброта Ивана Ивановича Ужова, давно и впрок наговорившего мне так много правильного!" - ужасная мысль пронеслась, воображение разыгралось.

После всех этих экспериментов и открытий и удалось ей наконец заснуть. И проснуться. Какие-то новые силы бурлили в душе и в теле Марии. Но прежде чем применить их, она очень хотела понять свой сон. Особенно про вертолёт. Это была самая натуралистичная часть сна. Как вживую летела.

"Ну ладно, подожду. Через несколько дней в Москву вернутся Николай с Галей, обсудим. Галя во всяких потусторонностях хорошо разбирается, она мне всё и расшифрует!" - на этой спокойной ноте и зафиксировалось настроение Марии с того утра, когда она вновь научилась спать и просыпаться. А в дневнике появилась невероятная запись: "Оказывается, Слово сильнее бессмертия..."

– Ну и как?
– сухо спросил Мар Марыч у верного крепыша.

Тот потоптался на пороге, не зная, что отвечать. Ильзе, перекинутая через его плечо, слабо постанывала.

– Три раза сбрасывали, Мар Марыч... Жива-здорова. Только визжит очень.

– Вот как!
– Ледяной тон хозяина заставил Ильзе умолкнуть. Она, видимо, ещё не поняла, что его власть над ней кончилась.
– Унеси её, пусть поспит.

– Я не хочу спать, - проскулила Ильзе, неловко пытаясь освободиться от железной хватки своего мучителя.

– А чего же ты хочешь?
– осведомился хозяин.

– Ещё полетать...

– Та-а-ак!
– Мар Марыч встал и направился к двери.
– Унеси её в баню и запри. Чтоб ни щёлочки!

Когда он вышел, Ильзе окрепшим голосом пригрозила крепышу:

– Если только попробуешь запереть баню до последней щёлочки, я тебя укушу.

Крепыш уронил её на пол. Ильзе, усмехаясь, встала, поправила остатки платья и ещё раз пообещала:

– Не перепутай чего-нибудь. А то укушу тебя. Зубами, больно, до крови. Я очень заразна, понял?

Крепыш равнодушно пожал плечами - и стремглав выпрыгнул за дверь. И запер до последней щёлочки.

Мария решилась выйти из конспиративного дома, прогуляться, тихо вернуться. Николай с Галиной, уезжая в Сибирь, умоляли её не делать этого. Чуть не на коленях просили дождаться их возвращения и ни под каким предлогом не выходить на московские просторы одной. Ведь она если и нуждалась в чём, так в простой питьевой воде, да и то больше по привычке.

Но скука и страсть к приключениям, оказалось, свойственны бессмертным - во всяком случае, поначалу - в том же объёме, что и простым людям.

"Вечность - не повод отказываться от времени, - записала в своём дневнике Мария.
– Я заложница неведомого, мне всё внове. Обычно люди боятся этого. А мне новое - что воздух... А кстати, что мне воздух?"

Она порылась в шкафчике на кухне, нашла старую бельевую прищепку и нацепила себе на нос. Ничего не произошло. Дыхание послушно остановилось, но не более того.

Она сняла прищепку - дыхание восстановилось. Снова - за дневник: "Так. Я не могу сравнивать новое с воздухом. Я зажала нос прищепкой, а рот - рукой, но это оказалось безвредной процедурой. Дышать или не дышать - я могу равно. Ещё я могу жить без еды. Клетки моего тела теперь нуждаются в чём-то другом, всё не так, как раньше: жиры-белки-углеводы... Интересно, что это самое таинственное другое мои клетки откуда-то получают. Ведь не может же вирус бессмертия, поселившийся во мне, быть одновременно и источником энергии. На чём-то же я работаю, как машина!"

В свои предвечные времена Мария была в меру любознательная женщина, хорошо воспитанная в хорошей семье, то есть всегда умела остановиться, чтоб не залезть в любопытство. Теперь же откуда-то вылез странный мелкий бесёнок под условным именем хочу всё знать, и Мария не нашла в себе сил бороться с ним.

Заперев окна, проверив щели, чтоб не убежал Крыс Петрович (теперь он имел имя-отчество), Мария загримировалась, надела один из париков от Аристарха Удодовича, брючный костюмчик от него же, запасливого, - и всё-таки вышла на московский простор и пошла в сторону Гоголевского бульвара. Коммунальные соседи не видели этого. Было тихо, темно, прохладно. Приятный апрельский вечер.

На скамейках курили, целовались, пили пиво - всё по обычному списку. Марию передёрнуло и замутило. "Что со мной?" - донельзя удивилась она, никогда ранее не обращавшая внимания на публичную физиологию горожан.

В поле её зрения попала ватага подростков, надрывно-утробно ржавших над репликами хрупенькой старушки, попросившей их не сорить на бульваре банками и не плевать под ноги. Юные граждане нашли весьма смешной саму попытку стороннего вразумления. Марию передёрнуло ещё больше, когда один из веселящихся вскочил с ногами на скамейку и, вскинув левую руку, хлопнул правой по локтевому сгибу. Жест был красноречивым ответом на замечание старушки.