На ширине бильярдной комнаты, небольшая часть зала отделялась от главной части сквозной перегородкой из балок, которая шла поверху, на высоте приблизительно метров 3-х, и спускалась в краям. Этой верхней перегородкой весь зал как бы разделялся вдоль на две неравные части. Стекла окон в узкой части были разноцветные, что при закате солнца давало всему залу необыкновенно красивое освещение.

В узкой части зала, вдоль окон, стоял длинный закусочный стол, а параллельно ему, в главной части — большой обеденный стол, загибавшийся углом вдоль противоположной от входа стены. По середине шедшей поверху сквозной переборки из желтых хорошо проолифленных балок, как раз над серединой обеденного стола, висел большой масляный портрет Александра Миротворца, родной брат того, который висел в зимнем Собрании.

Никаких других портретов, а тем более картин, в большом зале не было. Даже портреты царя и царицы висели в читальной. Под портретом императора Александра III которым был учрежден полк, по самой середине стола, лицом к террасе, было место командира полка.

Насупротив его, лицом к окнам сидел заведующий хозяйством полковник. Направо и налево от них садились по старшинству подполковники и капитаны. На конце, загибавшемся под углом, сидела молодежь. В зале в стене против портрета, как раз посередине двойные стеклянные двери вели на очень большую, почти такой же величины, как зал, крытую полукруглую террасу, выходившую в сад. В хорошую погоду на этой террасе почти всегда ужинали и очень часто обедали.

В лагерях электричества не полагалось. Освещать солдатские палатки электричеством, было бы, приблизительно, так же неуместно, как топить печь деньгами. Не было электричества и в Собрании. В первую половину лета по вечерам было настолько светло, что вообще никакого освещения не нужно было. А с половины июля во время ужинов в зале на столе зажигали свечи в бронзовых канделябрах, что в большом, высоком зале было очень красиво. Когда в это время года ужинали на террасе, то на стол ставили свечи с колпаками, что на фоне темного сада было также очень, красиво. Во время же больших обедов в зале зажигали керосино-калильные фонари, которые слегка, шипели, давали избыток белого пронзительного света и были достаточно безобразны. Помню, что председатель Распорядительного комитета, штабс-капитан Н. М. Ляпин, человек хозяйственный, но вкусом не отличавшийся, освещением был очень горд.

Большинство же считало, что с этими фонарями наш прелестный обеденный зал весьма походил на цирк. Но с Н. М. Ляпиным спорить было трудно.

Терраса выходила в сад, который был довольно велик и подходил вплотную к дороге, идущей из Лиды в лагерь. В глубине сада была теннисная площадка, но содержалась она плохо, и вследствие этого, почти никто в теннис не играл, хотя из молодежи некоторые пробовали иногда. Сбоку от теннисной площадки был гимнастический городок, с лестницей, трапецией и кольцами. Тут же стояли параллельные брусья.

Наш полк, как и все войска Виленского военного округа, учился серьезно.

Отношение к солдатам у офицеров было не только хорошее, но даже сердечное. Вместе с тем не возникало даже и тени панибратства.

Битья, в нашем полку практически не существовало. Были отдельные инциденты, но все они не выходили за пределы полка.

А уж про национальность никто не только не спрашивал, но и не думал. Офицеры относились одинаково ко всем без различия вероисповеданий, и занятие привилегированных мест ротных писарей евреями было самым обыкновенным делом.

Вообще же национальный вопрос в Виленской губернии был заметным явлением. Главным являлся польский вопрос. У нас в полку запрещалось говорить по-польски; в дивизии преследовались польские бородки.

Взаимная антипатия между русскими и статскими поляками была. Она выявилась с особой силой при постановке и открытии памятника усмирителю в Литве польского бунта генералу графу Муравьеву в Вильне. Последний, как известно, принявшись за усмирение серьезно, покончил с ним быстро и с меньшими на Литве жертвами, чем того достиг в Привислянском крае более гуманный, как говорили, граф Берг. Событие это произошло задолго до моего выхода в полк. Но отзвуки и споры в обществе, были еще свежи.

Сейчас я вспоминаю свой разговор по национальному вопросу со своим ротным командиром, капитаном Гришиным.

— Постановка памятника подняла старые споры. В то время, по городу ходили слухи, что поляки взорвут памятник. Однако все обошлось благополучно.

— А литовский вопрос?

— Литовского вопроса, в то время как бы не существовало. Все литовцы с некоторой гордостью называли себя поляками, поляки же Привислянского края не признавали за поляков не только литовцев, но даже и виленских поляков, говоря про них: "То какой он поляк, он виленский". Я сам это слышал неоднократно. То же самое отношение было и к Лидским полякам.

Я вот помню, что польско-русская вражда не отражалась, однако, на отношениях офицеров. К офицерам — полякам, у себя в полку: с ними мы дружили отлично, поручик Войцеховский он потом перешел в пограничную стражу, капитан Лутковский командир третьей роты, да и сейчас еще служит капитан Каплицкий командиром нестроевой роты. Служили они образцово и товарищами были хорошими. Так, что у нас в полку этого вопроса не было.

— А еврейский вопрос?

— Еврейский вопрос был, но не был так болезнен, как польский. Посудите сами, мы офицеры окружены евреями: портной еврей, сапожник еврей, подрядчики и поставщики евреи, фактор еврей, деньги в долг дает еврей, всюду евреи, и многие весьма симпатичные. И по отношению к ним мы всегда были настроены доброжелательно.