И тут захохотала бешеная корова, да так громко, что Павел Иванович вздрогнул.

– Извините, – рассмеялась Наташа. – Мобильник. Алло, – сказала в трубку. – Жан, привет, дорогой мой. Очень рада тебя слышать.

Наташа вышла в комнату, закрыла за собой дверь.

Павел Иванович слышал ее смех, долетали отдельные слова, из которых он понял, что Наташа договаривается с мужчиной о свидании. Тут же, конечно, сделал вывод, что свидание – любовное. И расстроился. Сразу стало тоскливо и скучно.

Подумал: «Я опоздал, я не нужен. В общем, пора отваливать».

А Наташа, договорившись с Жаном о встрече, еще некоторое время стояла в комнате одна. Звонок Жана почему-то расстроил ее до такой степени, что понадобилось некоторое время, чтобы выйти к Пестелю с нормальным лицом.

Когда Наташа вышла из комнаты, Пестель уже стоял в коридоре:

– Извините, что так ворвался… Мне пора идти.

Вид у Пестеля был побитый. Хотелось броситься к нему, обнять, сказать что-нибудь вроде:

– Куда ты уходишь, дурачок? Зачем?

Хотелось поступить, как привычно. Но как привычно было нельзя, поэтому она ляпнула первое, что пришло на ум. Пришла на ум, разумеется, глупость:

– А вы ведь еще придете ко мне, правда? Не как к журналисту, а просто потрепаться, придете?

– Ммм… – пробормотал Пестель. – Приду.

Наташа подождала, пока Пестель сядет в лифт.

Она изо всех сил ударила кулаком по стене, даже рука заныла.

Пестель изо всех сил ударил кулаком по стене лифта. Лифт дернулся обиженно, но поехал дальше.

А ведь понимали оба, что у них начинается новая жизнь. Любовь – это ведь и есть новая жизнь. Жизнь – она обновляется только любовью, другого способа обновления у жизни нет.

Ночью Наташа долго плакала, уткнувшись в подушку. Пить коньяк, чтобы успокоиться, ей не хотелось. Хотелось рыдать.

Пестель ехал медленно – с перебинтованной рукой он вообще боялся ездить быстро даже по пустым улицам – и старался о чем-нибудь думать. Не удавалось. В голове царил непривычный и неприятный туман.

Как мужчина самостоятельный и одинокий, Пестель был уверен, что может сам принять решение и потом следовать ему. Он привык считать себя хозяином своей судьбы. Но, как и все мы, он хозяином своей судьбы не являлся. Карма есть карма. Что ж тут поделать?

Павел Иванович, например, даже не знал, что ждет его во дворе его же собственного дома…

Среди законов, которым научила Павла Ивановича Пестеля жизнь в интернате, был еще и такой: «Опасность – не то, к чему надо готовиться, а то, к чему необходимо быть готовым всегда. Если хочешь увидеть опасность, непременно опоздаешь, ее надо почувствовать».

Директор интерната Николай Николаевич Сидоров, любивший со своими воспитанниками изъясняться парадоксально, часто повторял:

– Опасность – норма, спокойствие – аномалия. Ты сможешь победить только в том случае, если в любую секунду готов дать ответный удар.

Выйдя из интерната, Павел Иванович очень скоро понял, что это закон жизни. Жизнь – джунгли? Хорошо, договорились. Любая тварь в джунглях – от муравья до слона – каждую минуту ждет нападения. И выживает только тот, кто почувствует его раньше, чем увидит.

Павел Иванович был человек выдержанный и бесстрастный, в чувствах его почти всегда был полный штиль. Но в душе его словно находился будильник, который в минуту опасности звонил противно и настойчиво.

Когда Пестель въехал во двор, будильник задребезжал с такой силой, что пришлось затормозить и остановиться.

Опасность ощущалась. Причем близкая и конкретная.

Огляделся. Ничего подозрительного. Двор темен и пуст.

Медленно подъехал к подъезду – никого. А будильник внутри продолжал дребезжать. Вспомнился еще один парадокс директора.

– Знаешь ли, Паша, чем охотник отличается от дичи? – спрашивал Николай Николаевич и, не дожидаясь ответа, сам себе отвечал: – Не тем, что у него есть ружье, нет. Охотник – тот, кто напал первым. А тот, на кого напали, – дичь. Вот и все.

Нападать было совершенно не на кого.