— Многие убивают.

В голосе моем слышна была неуверенность.

— В нынешнем мире уже далеко не многие, Валерия. А ведь он убийца, Валерия. И то, что он творил в той пустынной южной стране, это одно. Но он убивал и здесь, убивал своими руками и отдавал приказы. Неужели это не волнует вас, Валерия?

Я молчала.

— Или волнует? Валерия?

— Я стараюсь об этом не думать.

— Но рано или поздно вы столкнетесь с этой стороной его жизни. Ведь он убийца — по сути своей, Валерия!

— Вам-то что до этого? — сказала я слабо, пытаясь защититься от его натиска. Разве я не думала сама о том, что ВАлера убивал, о том, что он иной, не такой, как я, разве я не думала? Но что мне было делать, если судьба, проклятая судьба моя уже за-ставила меня полюбить его и в нем одном увидеть чудо бытия?

— Мне — ничего. Я много повидал убийц, — продолжал меж тем Асмодей, — всяких, и таких, как он, видел. Это самый худший вид убийц, хуже только те, кто убивает со злобы или по пьяни. В таких, как он, нет фантазии, нет осознания глубины того, что они творят…

— Хватит!

Я вскочила и заходила по кухне.

— Я не хочу это больше слушать. Вас это не касается, ясно? Лучше бы сказали мне, кто меня преследует.

— Вы все узнаете в свое время, Валерия. Все — в свое время.

— А Валеры не касайтесь, слышите?

— Вы действительно любите его, Валерия?

— Люблю.

Бес усмехнулся.

— Люблю, как умею, сказала я, — На большее, видно, не способна.

— Вы способны на очень многое, Валерия.

— Вам-то откуда знать?

— Оттуда, — не оригинальный ответ.

— Угу, — сказала я, — Но я его люблю, и тема на этом закрыта.

Асмодей внимательно смотрел на меня, словно изучал. Наконец, он отвел взгляд. Казалось, его удовлетворило то, что он увидел.

Мы стояли друг против друга. Непроницаемо-змеиные глаза беса упирались в меня, будто стволы двустволки. В этот миг мне неожиданно остро и четко подумалось о Валере. Даже не так. Я вдруг ощутила его с непостижимой ясностью, не близость его, а его самого. Ощутила то напряжение, в котором он живет, — словно гитарная струна, тронь и отзовется гитарным звуком. Ощутила то сочетание детского и глубоко-зрелого, что составляло его сущность; его настороженное одиночество, кошачью его независи-мость и легковесность. Валера! О, боже мой, Валера!

Асмодей молча смотрел на меня. А я — я видела песок, желтую пыль и серый вертолет, с десяток людей вокруг него; я видела, как светловолосый худой парень словно споткнулся, голова его мотнулась назад. И очень остро, странно остро я ощути-ла вдруг кровь, горячую и вязкую, словно расплавленный металл. Мы были на практи-ке однажды на металлургическом комбинате, это по экономгеографии у нас была прак-тика; и там я видела, как из печи по желобу течет этот огненно-яркий и жаркий ручеек. Такой вот ручеек будто потек по моему сердцу, по спине, обжигая. Асмодей смотрел на меня.

— Так — было? — спросила я хрипло.

— А что вы видели?

— Ничего.

Асмодей скривил тонкий рот.

— Вы это со мной сделали?

— Я ничего не делал.

— Я так скучаю по нему, — вырвалось у меня.

— Когда вы умрете, вы будете скучать еще больше.

— Когда я… — я захлебнулась словом, — Что вы несете?

— Знаете, Валерия, даже если вам посчастливится умереть точно по Грину, после смерти вы все равно расстанетесь. Он ведь пойдет в ад, а вы…

— В рай? — рассмеялась я невесело и, глядя в змеиные глаза Асмодея, медленно прочла ему в лицо Бальмонтовскую "Тень от дыма".

Мое несчастье несравнимо

Ни с чьим. О, подлинно! Ни с чьим.

Другие — дым, я — тень от дыма,

Я всем завидую, кто дым.

Они горели, догорели,

И, все отдавши ярким снам,

Спешат к назначенной им цели,

Стремятся к синим небесам….

….Увы, я сам себя не знаю,

И от себя того я жду,

Что преградит дорогу к Раю,

Куда так зыбко я иду.

— Неплохо, — сказала Асмодей, — Кто это?

— Бальмонт. Костя. Был такой поэт, в девятнадцатом веке жил.

— "Куда так зыбко я иду". В вашей жизни все еще может перемениться, Валерия. Вы сами еще можете перемениться. А пока мой вам совет…

— Да?

— Носите сердолик, он защищает от злых чар. И знаете еще что? Не нужно раз-рушать свое целомудрие лишь для того, чтобы показаться достаточно современной.

— Это — не ваше — дело, — злым шепотом сказала я.

— Носите сердолик, Валерия, — повторил он. И пропал.

Мне все равно. Может, мне, и правда, надо носить сердолик?