Одобрение и громкая слава (…) более благосклонны к ораторам, чем к поэтам; ведь посредственные поэты никому не известны, а хороших знают лишь очень немногие. [2205]

[Об ораторах времен империи:] Обреченные льстить, они никогда не кажутся властителям в достаточной мере рабами, а нам – достаточно независимыми. [2206]

Мало не быть больным; я хочу, чтобы человек был смел, полнокровен, бодр; и в ком хвалят только его здоровье, тому рукой подать до болезни. [2207]

Люди устроены природою таким образом, что, находясь в безопасности, они любят следить за опасностями, угрожающими другому. [2208]

Великое и яркое красноречие – дитя своеволия, которое неразумные называют свободой; оно неизменно сопутствует мятежам, подстрекает предающийся буйству народ, безрассудно, самоуверенно; в благоустроенных государствах оно вообще не рождается. Слышали ли мы хоть об одном ораторе у лакедемонян, хоть об одном у критян? А об отличавших эти государства строжайшем порядке и строжайших законах толкуют и посейчас. Не знаем мы и красноречия македонян и персов и любого другого народа, который удерживался в повиновении твердой рукою. [2209]

Пусть каждый пользуется благами своего века, не порицая чужого. [2210]

Мы (…) явили поистине великий пример терпения; и если былые поколения видели, что представляет собой ничем не ограниченная свобода, то мы – такое же порабощение, ибо нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было бы столько же в нашей власти, как безмолвствовать. [2211]

Лишь в малом числе пережили мы их [казненных] и, я бы сказал, даже самих себя, изъятые из жизни на протяжении стольких, и притом лучших, лет. [2212]

Не всегда молва заблуждается, порой и она делает правильный выбор. [2213]

Для подчиненных одинаково пагубны как раздоры между начальниками, так и единодушие их. [2214]

Во всякой войне (…) удачу каждый приписывает себе, а вину за несчастья возлагают на одного. [2215]

Все неведомое кажется особенно драгоценным. [2216]

Создав пустыню, они говорят, что принесли мир. (Британцы о римлянах.) [2217]

Боязнь и устрашение – слабые скрепы любви: устранить их – и те, кто перестанет бояться, начнут ненавидеть. [2218]

Честная смерть лучше позорной жизни. [2219]

Человеческой душе свойственно питать ненависть к тем, кому мы нанесли оскорбление. [2220]

Если историк льстит, чтобы преуспеть, то лесть его противна каждому, к наветам же и клевете все прислушиваются охотно; оно и понятно: льстец мерзок и подобен рабу, тогда как коварство выступает под личиной любви к правде. [2221]

Я думаю (…) рассказать о принципате Нервы и о владычестве Траяна, о годах редкого счастья, когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает. [2222]

У кого нет врагов, того губят друзья. [2223]

Дурные люди всегда будут сожалеть о Нероне; нам с тобой следует позаботиться, чтобы не стали жалеть о нем и хорошие. (Император Гальба – своему преемнику Пизону.) [2224]

Тебе (…) предстоит править людьми, неспособными выносить ни настоящее рабство, ни настоящую свободу. (Император Гальба – Пизону.) [2225]

Правители всегда подозревают и ненавидят тех, кто может прийти им на смену. [2226]

Смерть равняет всех, таков закон природы, но с ней приходит либо забвение, либо слава в потомстве. Если же один конец ждет и правого и виноватого, то достойнее настоящего человека погибнуть не даром. [2227]

На преступление [государственный переворот] шли лишь немногие, сочувствовали ему многие, а готовились и выжидали все. [2228]