Тина взбежала на крыльцо, и они обнялись.

– Хоть неделечку, – приговаривала Эмма Эмильевна. – Хоть месяцок. Сколько сможешь. Бумаги мне надо разобрать. От Михаила Евгеньевича, знаешь, сколько бумаг осталось? Просто ужас! Роман ведь не рассердится, что ты у меня поживешь чуточку? Ведь не рассердится, правда?

Напрасно Тина завидовала в ту ночь Наде. Да, Надя спала в комнате Романа. Но спала одна. Самого Романа в спальне не было.

Водный колдун находился в доме Данилы Большерука. Кроме хозяина и господина Вернона, присутствовали еще двое: Слаевич и Максимка Костерок. Костерок находился тут против воли, все остальные – добровольно. Более или менее. Слаевич нервничал: боялся, что его звездный час кончится прежде, чем они успеют завершить дело.

Дело было сложное. Более чем. Роман Вернон решил создать свой обруч.

Слаевич уже слепил из земли нужные полуформы. Роман срезал прядь волос и проложил меж половинами обруча. После чего Слаевич форму соединил, оставив с одной стороны торчать косицу волос. После недолгий пререканий Максимка дохнул. Пламя запекло форму и выжгло волосяную прядку внутри обруча. После чего Данила Иванович долго и старательно обдувал своими устами обруч, дабы уничтожить все побочные следы колдовских стихий в этом сложном, вернее, сложнейшем средоточии магии.

И, наконец, Роман создал водную нить, и запустил ее в обруч. Тот ожил.

Теперь четыре колдуна смотрели на свое творение и не могли решиться.

– Может, на Максимке испытать? – спросил Слаевич и хихикнул.

– На тебе, – огрызнулся Костерок. – На тебя эту дрянь уже надевали.

– На меня нельзя. Я распадусь, – тут же нашелся Слаевич. – А без Чудодея вам меня не собрать, убогим.

Тогда все посмотрели на Романа. Тот пожал плечами. Как говорится, инициатива наказуема. И надел обруч себе на голову. Несколько секунд он сидел неподвижно. Ничего не происходило. Потом будто кто-то взял его за руку и повел за собой. Остальные тоже пошли. Роман уверенно шагал по Ведьминской. Будто знал, куда идет. Было еще темно, горели фонари. Роман дошел до пустынном участка, обнесенного с трех сторон забором. Остановился. Заглянул внутрь. Пустой участок. Щебень, мусор, грязь На ступенях недостроенного дома совсем недавно умер Чудодей. Роман подошел к крыльцу. Стал подниматься.

– Не делай этого! – крикнул Данила Большерук.

Но было уже поздно. Роман поднялся еще на одну ступеньку и исчез.

Перед ним плескались светлые воды Беловодья. Поднимались, опускались, в такт пульсировала кровь в висках, и боль, возникая где-то в темени искрами, пробегала по затылку и спускалась к плечам. Колдун не мог понять, отчего это – то ли само Беловодье так влияет, то ли воздействие обруча сказывается. В первый раз было иначе. Впрочем, как все было при первом посещении, господин Вернон сказать точно не мог: он не помнил Беловодья, а видел лишь колдовской сон о нем.

Роман поднял руки, собираясь снять обруч…

– Не делайте этого! – раздался сзади голос.

Роман обернулся. Гамаюнов. Ну, конечно – не ушел он никуда. В граде волшебном своем пребывает. Роман видел Ивана Кирилловича вроде как смутно. Перед глазами рябило и плыло. Обруч давил.

– Не снимайте, – повторил Гамаюнов, приближаясь. – Умрете.

Роман и сам это понял. Только что. А еще понял, отчего умер Чудодей. Он создал – книжно-колдовски – себе ожерелье и обруч, и решил войти в Беловодье. Но то ли силы не хватило, то ли не выдержал и обруч снял, но как бы там ни было, он умер, шагнув в неизвестное.

– Я же закрыл Беловодье. – Роман прищурился – так смотреть на Гамаюнова было проще, и перед глазами больше не рябило. – Запер и ограду, и комнату. Значит, и Сазонов может пройти? Он здесь?

– Был, но тут же ушел. Знал, что вы появитесь следом.

– Куда ушел? Где он может выйти? В Суетеловске?

– Этого не знаю.

Роман обошел замкнутый круг. Заглянул в усадьбу. В комнате, обитой красным штофом, картины по-прежнему являли серые изнанки холстов. И неудивительно. Зачем Сазонову эта дверь, если он с помощью обруча теперь может выскочить где угодно. А Беловодье для него теперь – всего лишь место, где можно оттолкнуться для прыжка.

Роман подошел к краю внутреннего ледяного круга. Потом махнул рукой. Ледяная дорожка пролегла к церкви.

– Куда вы? – кажется, Гамаюнов испугался.

– Хочу доделать то, что начал Стен.

Роман зашагал к церкви. Иван Кириллович за ним.

– Вы уверены?..

– Да.

Роман не оборачивался. Гамаюнов не отставал и говорил в спину:

– А если Сазонов захочет завладеть?

– Не сможет. Это – не его. Не ваше. И не мое.

Они вошли в церковь.

Иван Кириллович оглянулся.

Роман прошел к иконостасу. Остановился. Вновь пошел, замыкая круг. Потом поднял руку, сжал кулак. Зеленый камень на перстне стал светиться. Все сильнее, сильнее. Зеленоватый свет заливал уже всю церковь. Еще шаг, и еще. Роман щурился, гримасничал – свет нестерпимо резал глаза. И вдруг – будто удар – белым сиянием, но не в глаза, куда-то глубже, под черепушку, и внутри – тоже вспышка, – и свет прошел сквозь, и все погасло.

Церковь была. Точь-в-точь такая же как прежде. Но Роман знал, что другая. Гамаюнов покачал головой, скорее осуждающе, чем восхищенно. Потом лицо его дернулось, шевельнулись мягкие лиловые губы. Иван Кириллович вскинул руки и отогнул ворот свитера. На шее сверкало водное ожерелье.