— Эвполид мертв, — глухо произнес Леонтиск, боясь того, что ему предстояло сказать. Боясь собственной лжи. — Он был в этом узилище, изуродованный почти до неузнаваемости. Потом, когда Горгил занялся мной, его подручные куда-то унесли тело.

Галиарт и Аркесил помолчали, понурив головы, затем сын наварха тихо произнес:

— Проклятый пес этот Горгил — сколько дел наделал. Но теперь-то мы его быстро к рукам приберем: ведь ты видел его морду и опознаешь, если мы его притащим. А мы будем тащить всех без разбора, тем более что Антикрат подсказал, где искать. Да и полемарх Деркеллид обещал всяческое содействие.

Леонтиск с мрачным лицом отвернулся к стене.

— Что такое? — не понял Галиарт.

— Ни хрена я не видел, — буркнул Леонтиск. — И не смогу никого опознать. Этот урод был в маске.

Ну вот он и сказал это. И все, ничего нельзя уже изменить и исправить. Давно уже нельзя. Леонтиск чувствовал себя настоящим подлецом, но он не мог найти в себе силы рассказать друзьям правду. Рассказать, что это он привел в дом Эврипонтидов врага, что именно он, Леонтиск, виновен в смерти четверых домочадцев. И в том, что Пирр Эврипонтид столько времени жил под сенью смерти и несколько раз едва не погиб. И в том, что друг Аркесил, тот, что глядит такими сочувствующими глазами, из-за него на всю жизнь остался калекой. Нет, невозможно! Нельзя простить такое. Скажи он правду — и этот светлый дружеский взгляд потускнеет, наполнившись презрением. Энет разведет руками в молчаливом непонимании. Тисамен и Галиарт отвернутся, Иону будет его жаль, Феникс же, напротив, смешает его с дерьмом, а Коршун, пожалуй, схватится за меч. А Пирр Эврипонтид, в котором сосредоточена вся жизнь Леонтиска, в лучшем случае прогонит его прочь — из Спарты и из своей жизни. А в худшем заколет собственной рукой, но и это лучше, чем взглянуть в желтые глаза царского сына, воззрившиеся на тебя… предателя. Предателя!

— В маске? — хором воскликнули Леонтиск и Аркесил.

— Ну да, в маске! Гладкая такая, вроде как из золота, с дырками для глаз, — он видел маску убийцы, блестевшую на столе среди склянок и орудий пытки. — Снизу только бороду и видно. Сомневаюсь, чтоб по этой бороде можно было его узнать. Я, сказать честно, и не присматривался сильно… света было немного, да и не до того было, с жизнью прощался…

— Мы нашли маску, но… Проклятье! — Галиарт вскочил на ноги. — Мы-то надеялись, что ты узнаешь Горгила, если увидишь его, хотели… да, впрочем, теперь уже неважно… Нужно немедленно доложить царевичу.

— Остынь, — посоветовал Аркесил. — Командир только час, как лег. Дай ему отдохнуть — завтра, вернее, уже сегодня, снова тяжелый день.

— Ты прав, клянусь богами, — Галиарт снова упал на табурет.

— Я не видел лица Горгила, — подумав, произнес Леонтиск, — зато могу свидетельствовать против стратега Леотихида, которого отлично разглядел и даже имел с ним беседу.

— Да, Исад что-то говорил об этом Антикрату…

— Исад? При чем здесь он?

— Именно он сообщил нам, что Леотихид схватил вас и собирается передать Горгилу. Он сделал это, сильно рискуя своей карьерой, а, может, и жизнью. Можешь при случае поблагодарить его, но как-нибудь тихонько, чтобы не слышали лишние уши.

— Не премину, клянусь Меднодомной, — серьезно кивнул Леонтиск, чувствуя, как кровь прихлынула к его щекам. Сколько бед из-за него! Он поднял левую руку с перемотанной бинтами ладонью и коснулся лица — проверить, на самом ли деле полыхает оно предательским жаром. Это движение причинило ему боль, пальцы испачкались в чем-то скользком. — Боги, что это за дрянью вы меня измазали?

— Не мы, а доктор Левкрит, и не дрянью, а «целебным бальзамом», — оживленно пояснил Аркесил. — По крайней мере, лекарь утверждает, что целебным. Я-то давно подозреваю, что все эти пахучие пакости, которыми он меня целыми днями потчует, — просто шарлатанские зелья, ничего, кроме вони, не содержащие.

— Да, помню, — Леонтиск опустил руку на место. — Горгил, эта сволочь… изгвоздил мне все лицо, пытаясь вырвать нож. А кулачок у него, я вам скажу, не пуховый.

— Это видно, — Галиарт сочувственно глянул на опухшее лицо друга. — Но, расскажи, каким образом ты оказался в лапах Леотихида, и как этот мерзавец связан с Горгилом. Нет сомнений, что это был самый настоящий заговор, в котором вы с Эвполидом должны были сыграть роль жертвенных животных.

— Да, — Леонтиск вздохнул, — Агиад сказал об этом, назвав меня пешкой в большой игре. К сожалению, он не был достаточно откровенным, чтобы полностью исповедоваться передо мной. Сказал, что не желает играть злодея из плохой драмы, который все рассказывает герою перед тем, как убить его, а тот затем чудесным образом спасается. Осторожничал, собачий сын. И, как выяснилось, не зря…

«А вот хваленый мастер Горгил выложил все, целую сказку рассказал, как старая нянька. И надо же, героя тут же ждало чудесное спасение. Нет, что-то есть в этих плохих драмах». Ничего этого Леонтиск вслух не произнес.

Галиарт фыркнул.

— Как бы он ни осторожничал, кое-кто пронюхал о его планах. И даже постарался вас предупредить. По крайней мере, тебя. А ты… в общем, рассказывай все по порядку.

Леонтиск, выпив еще воды, на этот раз вполне самостоятельно, начал рассказ. Без всякой жалости к себе он поведал, как попал в руки к Арсионе, как она погнала его через рощу и оглушила. Галиарт слушал молча, избегая глядеть другу в глаза, но Аркесил не выдержал.

— Как она могла, она ведь девушка! — воскликнул он.

— Эх, если бы она не вытащила у меня меч! — с досадой проговорил Леонтиск, снова радуясь тому, что слой мази скрывает прихлынувшую к лицу краску стыда. — Клянусь Меднодомной, проткнул бы эту стерву без всякого сожаления.

— Да уж, не знаю, кто кого проткнул бы, — хмыкнул Галиарт. — Но дело не в этом…

— Что?

— Леотихид «засветил» своих людей и, более того, сам встречался с тобой.

— Наверное, был настолько уверен, что я — не жилец?