Шрифт:
Мамаладзе вздохнул и достал из мешка топор.
Я быстро отвернулся и пошел домой.
Выслушав мой рассказ, дед невольно поморщился.
– Нехорошее это дело!
– сказал он и взглянул на беззаботно развалившуюся у его ног Собаку.
Вечером зашел к нам сосед Бадриа и попросил у деда ружье.
– Зачем тебе ружье, Бадриа?
– спросил дед.
– Застрелить свою собаку.
– В чем она провинилась?
– А ты разве не знаешь? Вчера чья-то собака напала на наших собак. Да ты же слышал, парень, что сказал хозяин того пса! Ребенка, говорит, покусала.
– Но он не говорил, что собака бешеная!
– ответил я.
– Дурак! Разве нормальная собака тронет хозяйского ребенка?
– спросил Бадриа.
Я промолчал.
– Для такого дела я тебе ружье не дам!
– отрубил дед.
– Чем же ее убить?
– Колом.
– Что я, зверь какой-нибудь?
– обиделся Бадриа.
– Тогда как хочешь...
Бадриа ушел.
– Ночью запри пса в сарае!
– приказал дед и ласково погладил Собаку.
Первый выстрел-и душераздирающий визг собаки раздался во дворе Аслана Тавберидзе.
– Какое сегодня число?
– спросил меня дед.
– Двадцать третье августа.
– Наступила Варфоломеевская ночь!
– проговорил дед.
За первым выстрелом последовали второй, третий, четвертый... Со всех сторон доносились звуки выстрелов, лай и вой собак, крики мужчин, вопли женщин, плач детей, мычание скота. Громыхнуло во дворе Бадриа, затем - у Алистарха и наконец грянуло под боком, у соседа Макариа. Визг собаки оглушил меня.
– Несчастная собака!.. Пока Макариа перезарядит свою допотопную кремневку, измучается животное!
– простонал дед и закрыл уши дрожащими руками.
Целый час продолжалось это неслыханное, безжалостное истребление собак. Целый час гудело и шумело село. И все это время наша Собака, запертая в сарае, со злобным лаем и рычанием бросалась на дверь, скребла ее когтями.
Постепенно все стихло. Грохнул вдали последний выстрел, и наступила мертвая тишина.
– Э-ге-ге-ге-ей!
– раздался вдруг чей-то победоносный крик.
– Все. Кончилось... Боже великий, прости нам грехи наши тяжкие... вздохнул дед.
...Наступило утро.
Пропел петух.
Замычала корова.
Заблеяла коза.
Закудахтали куры.
Из-за Концхоулы поднялось солнце.
Все было как обычно, и все же то утро было необычным.
Селу чего-то не хватало - незаметного, обыденного, но привычного, близкого, родного чего-то. И когда на проселочной дороге между изгородями показался Аслан Тавберидзе с топором на плече и за ним вприпрыжку не бежал его вислоухий Тузик, я понял: этой неотъемлемой частью, этой плотью от плоти и кровью от крови села была собака - обыкновенная сельская дворняжка.
Утро 24 августа 1943 года в моем селе наступило без собаки...
...Весь день наша Собака не выходила за калитку, не ела, не лаяла. Она лежала у ног деда с закрытыми глазами и вытянутыми лапами. Если б не равномерно вздымавшийся и опускавшийся живот, Собаку можно было принять за мертвую.
– Ну, как она?
– спросил я деда.
– Переживает вчерашнюю ночь, - ответил он.
– Ничего, скоро все забудет.
– Он погладил Собаку. Она не шелохнулась.
Под вечер опять появился подвыпивший Бадриа.
– Добрый вечер, Спиридон!
– поздоровался он.
– Здравствуй, Бадриа!
– ответил дед, но по двор гостя не пригласил.
– Спиридон!
– начал Бадриа смущенно.
– Народ... того... недоволен... Во дворе Спиридона, говорят, вчера не было стрельбы...
– А что, разве кончилась война? Или вернулся мой Арсен? Или вчера была новогодняя ночь? В честь чего бы мне стрелять?
– спросил дед.
– Спиридон, не обижай село ради собаки... Убей пса. У нас ведь собаки были не хуже твоей. Или ты один нашелся такой добрый?
– Нет, Бадриа, не бывать тому, чтобы у моего гроба не выла собака!
– Смотри, Спиридон! Не дай бог, но если пес взбесится и покусает моих детей, спалю твой дом и тебя заодно!
– пригрозил Бадриа и ушел, пошатываясь.
Было уже темно, но я заметил, как побледнел дед.
– Бадриа!
– крикнул он.
Бадриа обернулся.
– Слушай меня, сопляк! Придержи-ка язык и будь осторожен, иначе погрею я свои старые кости на пепелище твоего дома! Понял?
Не знаю, что подумал остолбеневший Бадриа, но будь на его месте я, в ту ночь не сомкнул бы глаз: всем было известно, что слово деда никогда не расходилось с делом.