– "Нечего нам объясняться: разве не видите, что весь разговор наш топчется вокруг да около одного и того же: сказка про белого бычка, да и только..."

– "И я замечаю... И все-таки: вы тут заладили - затвердили о каком-то насилии, я вот припомнил: и до меня дошли слухи - тогда, летом..."

– "О насильственном поступке, который вы нам предложили: так вот это намерение исходило, как каяёется, не от нас, а от вас!"

Александр Иванович вспомнил (особа все тогда ему рассказала в трактирчике, подливая ликеру): Николай Аполлонович Аблеухов чрез какое-то подствавное лицо предложил им тогда собственноручно с отцом; помнится, что особа тогда говорила с отвратным спокойствием, прибавляя, однако, что партии остается одно: предложение отклонить; необычность намеренья, неестественность в выборе жертвы и оттенок цинизма, граничащий с гнусностью, - все это отозвалось на чувствительном сердце Александра Ивановича приступом жесточайшего омерзения (Александр Иванович был тогда пьян; и так вся беседа с Липпанченко представлялась впоследствии лишь игрой захмелевшего мозга, а не трезвой действительностью): это все он и вспомнил теперь:

– "И признаться..."

– "Требовать от меня", - перебил Аблеухов, - "что я... чтобы я... собственноручно..."

– "Вот-вот..."

– "Это гадко!"

– "Да - гадко: и, так сказать, Николай Аполлонович, я тогда не поверил... Поверь я, вы упали тогда бы... во мнении партии..."

– "Так и вы считаете гадостью?"

– "Извините: считаю..."

– "Вот видите! Сами же вы называете это гадостью; и вы сами же, стало быть, приложили к гадости руку?"

Что-то такое взволновало вдруг Дудкина: дернулась нежнейшая шея:

– "Постойте..."

И, ухватившись дрожащей рукою за пуговицы итальянской накидки, так и впился он глазами в какую-то постороннюю точку:

– "Не заговаривайтесь: мы вот тут упрекаем друг друга, между тем мы оба согласны...", - с удивлением перевел он глаза на глаза Аблеухова, - "в наименовании поступка... Ведь подлость?"

Николай Аполлонович вздрогнул:

– "Ну, конечно же подлость!.."

Они помолчали...

– "Видите, оба согласны мы..."

Николай Аполлонович, достав из кармана платок, остановился, обтирая лицо.

– "Это меня удивляет..."

– "И меня..."

С недоумением они поглядели друг другу в глаза. Александр Иванович (он теперь позабыл, что его трясет лихорадка) опять протянул свою руку и дотронулся пальцем до края итальянской накидки:

– "Чтоб распутать весь этот узел, ответьте же мне вот на что: обещая собственноручно (и так далее)...
– Обещание это не от вас исходило?.."

– "Нет! Нет же!"

– "И к такому убийству, стало быть, непричастны вы мыслью, я так спрашиваю потому, что мысль иногда невзначай выражается непроизвольными жестами, интонацией, взглядами, - даже: дрожанием губ..."

– "Нет же, нет... то есть...", - спохватился Ни-колай Аполлонович, тут же он спохватился, что вслух спохватился о каком-то своем подозрительном мысленном ходе; и спохватившейся вслух, покраснел; и - стал объясняться:

– "То есть я отца не любил... И, кажется, я не раз выражался... Но чтобы я?.. Никогда!"

– "Хорошо, я вам верю".

Николай Аполлонович тут, как на зло, покраснел до корня ушей; и, покраснев, захотел еще объясняться, но Александр Иванович решительно покачал головой, не желая касаться какого-то деликатного оттеночка непередаваемой мысли, обоим им одновременно блеснувшей.

– "Да не надо... Я - верю... Я не то, - о другом я: вот вы что мне скажите... Мне скажите теперь откровенно: я, что ли, - причастен?"

Николай Аполлонович с удивлением посмотрел на наивного собеседника: посмотрел, покраснел, и с чрезмерной горячностью, с форсированной убежденностью, ему нужной теперь, чтоб прикрыть какую-то мысль, - он выкрикнул:

– "Я считаю, что - да... Вы ему помогали..."

– "Кому это?"

– "Неизвестному..."

– "Неизвестный же требовал..."

– "!"

– "Совершения гадости".

– "Где?"

– "В своей скверной записке..."

– "Такого не знаю..."

– "Неизвестный", - растерянно настаивал Николай Аполлонович, - "ваш товарищ по партии... Что вы так удивились? Что вас так удивило?"

– "Уверяю вас: Неизвестного в партии у нас нет..."

Пришла очередь удивляться и Николаю Аполлоновичу:

– "Как? Нет в партии Неизвестного?.."

– "Да потише же... Нет..."

– "Я три месяца получаю записочки..."

– "От кого?"

– "От него..."

Оба они замолчали.

Оба они тяжело задышали и оба вцепились глазами в вопросительно вскинутые глаза; и по мере того, как один растерянно поникал, ужасаясь, пугаясь, тень слабой надежды блеснула в глазах у другого.

– "Николай Аполлонович", - бесконечное возмущение, победивши испуг, разливалось на бледных скулах Александра Ивановича двумя багровыми пятнами, - "Николай Аполлонович!"

– "Ну?" - схватил его за руку тот.

Но Александр Иванович все не мог отдышаться, наконец, он поднял глаза, и - ну, вот: что-то печальное, что бывает во снах, - невыразимое что-то, без слов понятное всем, тут пахнуло внезапно от его чела, от его костенеющих пальцев.