– Ты ведешь себя, как ребенок, – сказал я, – как ребенок, изображающий господина, а мне приходится обуздывать свои чувства и мириться с этим.

Конечно, для этой речи мне понадобилась вся моя сдержанность, особенно с таким головокружением, и на моем лице отразилось настолько упрямое презрение, что он внезапно расхохотался. Я тоже засмеялся.

– Нет, правда, Мариус, – сказал я, чувствуя себя ужасным нахалом, – кто они, эти существа, о которых ты говоришь? – Здравый смысл заставил меня вести себя вежливо и почтительно. В конце концов, мне искренне было интересно. – Ты возвращаешься домой несчастным. Ты же сам понимаешь. Так кто они такие, и зачем их хранить?

– Амадео, хватит вопросов. Иногда, перед самым рассветом, когда мои страхи обостряются больше всего, я воображаю, что у нас есть враги среди тех, кто пьет кровь, и что они уже близко.

– Другие? Такие же сильные, как ты?

– Нет, те, кто появился в последние годы, не могут сравняться со мной по силе, поэтому-то их здесь и нет.

Я увлекся. Он уже раньше намекал, что никого не допускает на нашу территорию, но в подробности не вдавался, а теперь он был расстроен, смягчился и хотел поговорить.

– Но я воображаю, что бывают и другие, что они придут нарушить наш покой. У них нет веской причины. Так всегда бывает. Им захочется охотиться в Венеции, или же они сформируют небольшое упрямое войско и попытаются уничтожить нас просто развлечения ради. Я представляю себе… короче говоря, дитя мое – а ты мое дитя, умник! – я рассказываю тебе о древних тайнах не больше, чем тебе следует знать. Таким образом никто не сможет выкопать из твоего неоформившегося ума его глубочайшие тайны, ни с твоего согласия, ни без твоего ведома, ни против твоей воли.

– Если у нас есть история, которую стоит узнать, ты должен мне рассказать. Что за древние тайны? Ты засыпаешь меня книгами по истории человечества. Ты заставил меня изучать греческий и даже эту несчастную египетскую письменность, которую никто на свете не знает, ты без конца меня допрашиваешь о судьбе древнего Рима или древних Афин, о битвах каждого крестового похода, отправлявшегося с наших берегов в Святую Землю. А как же мы?

– Мы всегда были здесь, – ответил он, – я же говорил. Древние, как само человечество. Мы всегда были здесь, нас всегда было мало, мы всегда воюем, нам всегда лучше всего быть одним, нам нужна любовь в лучшем случае одного-двух существ. Вот наша история, коротко и ясно. Я жду, что ты напишешь ее мне на каждом из пяти известных тебе языков.

Он раздраженно уселся на кровать, зарывшись грязным сапогом в атласную простыню. Он откинулся на подушки. Он выглядел совсем разбитым, очень странно и молодо.

– Мариус, ну хватит тебе, – уговаривал его я. Я сидел за письменным столом. – Какие древние тайны? Кто такие Те, Кого Нужно Хранить?

– Иди раскопай наши подвалы, дитя, – сказал он, подбавив в свой голос сарказма. – Разыщи там статуи, которые я храню с так называемых языческих дней. От них не меньше пользы, чем от Тех, Кого Нужно Хранить. Оставь меня в покое. Когда-нибудь я тебе расскажу, но пока что я даю тебе только то, что имеет значение. Предполагалось, что в мое отсутствие ты будешь заниматься. Рассказывай, что ты выучил.

Перед отъездом он потребовал, чтобы я изучил всего Аристотеля, не по рукописям, который в избытке водились на площади, но по его личному старому тексту – этот текст, по его словам, был написан на настоящем греческом. Я все прочел.

– Аристотель, – сказал я, – и Святой Фома Аквинский. Да ладно, великие системы приносят успокоение, а когда мы сами почувствуем, что впадаем в отчаяние, нам следует изобрести великие схемы окружающей нас пустоты, и тогда мы не поскользнемся, а повиснем на созданных нами стропила, так же лишенных смысла, как и пустота, но слишком досконально проработанных, чтобы ими с легкостью пренебрегать.

– Отличная работа, – красноречиво вздохнул он. – Может быть, когда-нибудь, в далеком будущем, ты займешь более многообещающую позицию, но поскольку ты, кажется, насколько возможно, воодушевлен и счастлив, к чему мне жаловаться?

– Откуда-то же мы все-таки произошли, – нажимал я с другой стороны. Он был слишком удручен, чтобы отвечать.

Наконец он оживился, вскочил с подушек и направился ко мне.

– Пойдем отсюда. Давай найдем Бьянку и переоденем ненадолго ее в мужчину. Принеси костюм получше. Нужно хоть на какое-то время дать ей возможность не сидеть взаперти.

– Сударь, возможно, подобная грубость вас шокирует, но у Бьянки, как и у многих женщин, давно уже появился такой обычай. Переодевшись мальчиком, она без конца выскальзывает из дома, чтобы совершать экскурсии по городу.

– Да, но не в нашем обществе, – сказал он. – Мы покажем ей самые страшные места! – Он сделал театрально-комическое лицо. – Пошли.

Я был в восторге.

Как только мы рассказали ей о своем плане, она тоже пришла в восторг. Мы ворвались к ней с целым гардеробом изысканной одежды, и она моментально ускользнула с нами, чтобы переодеться.