Так бормоча, Жецкий ходил по магазину, сутулясь и засунув руки в карманы, а за ним ходил его пудель. Время от времени он останавливался и осматривал какую-нибудь вещь, тогда пес присаживался на полу и скреб задней лапой свои густые лохмы, а выставленные рядами куклы, маленькие, средние и большие, брюнетки и блондинки, глядели на них из шкафа мертвыми глазами.

Заскрипела входная дверь, и показался Клейн, тщедушный приказчик с грустной улыбкой на посиневших губах.

– Ну вот, я так и знал, что вы явитесь первым. Добрый день!
– сказал пан Игнаций.
– Павел! Гаси свет и открывай магазин.

Слуга вбежал тяжелой рысью и завернул газ. Минуту спустя раздался скрежет засовов, лязг болтов, и в магазин вторгся день - единственный посетитель, который никогда не подводит купца. Жецкий уселся за конторку у окна, Клейн занял свое место возле фарфора.

– Что, хозяин еще не возвращается, не получали вы письма?
– спросил Клейн.

– Я жду его в середине марта, самое позднее через месяц.

– Если его не задержит новая война.

– Стась...
– начал Жецкий и тут же поправился: - Пан Вокульский пишет мне, что войны не будет.

– Однако же ценные бумаги падают, а сегодня я читал, что английский флот вошел в Дарданеллы.

– Это ничего не значит, войны не будет. Впрочем, - вздохнул пан Игнаций, - какое нам дело до войны, в которой не будет участвовать Бонапарт!

– Ну, песенка Бонапартов спета.

– В самом деле?..
– иронически усмехнулся пан Игнаций.
– А ради кого же это Мак-Магон и Дюкро готовили переворот в январе?.. Поверьте мне, Клейн, бонапартизм - это могучая сила!

– Есть еще сила побольше.

– Какая?
– вознегодовал пан Игнаций.
– Уж не Гамбеттова ли республика? Или Бисмарк?

– Социализм, - шепнул тщедушный приказчик, укрываясь за горкой фарфора.

Пан Игнаций укрепил на носу пенсне и привстал с кресла, словно собираясь одним ударом сокрушить новую теорию, противоречившую его воззрениям, но намерению его помешал приход второго приказчика, с бородкой.

– А, мое почтение, пан Лисецкий!
– обратился он к вновь прибывшему. Холодно сегодня, не правда ли? Который это час на улице? А то мои часы, кажется, спешат. Ведь еще нет четверти девятого?

– Ах, как остроумно!.. Ваши часы всегда спешат по утрам и отстают вечером, - едко возразил Лисецкий, вытирая заиндевевшие усы.

– Держу пари, что вы вчера играли в преферанс.

– Само собою. А вы как думаете - круглые сутки развлекать меня видом вашей галантереи и ваших седых волос?

– Ну, сударь мой, я уж предпочитаю проседь, нежели плешь, - обиделся пан Игнаций.

– Остроумно!..
– прошипел Лисецкий.
– Моя плешь, если кто ее и разглядит, - плод печальной наследственности, а вот ваша седина и брюзгливый характер - плоды преклонного возраста, который я готов, конечно, всячески уважать...

В магазин вошла первая покупательница в салопе и шали и потребовала медную плевательницу. Пан Игнаций очень низко ей поклонился и предложил стул, а Лисецкий исчез за шкафами и, вскоре вернувшись, протянул посетительнице требуемую вещь исполненным достоинства жестом, затем написал цену плевательницы на квитанции, через плечо подал ее Жецкому и удалился за полки с видом банкира, который пожертвовал на благотворительные цели несколько тысяч рублей.

Спор о плеши и седине остался неразрешенным.

Только к девяти в магазин вошел, вернее влетел, Мрачевский, великолепный блондин лет двадцати трех: глаза - как звезды, губы - как вишни, усики - как смертоносные кинжалы. Он вбежал, за ним неслась волна благовония.

– Честное слово, уже, наверное, половина десятого! Я ветрогон, я шалопай, ну, наконец, я мерзавец, - но что поделаешь, если мать заболела и мне пришлось бежать за доктором. Я был у шести...

– Не у тех ли, которым вы дарите несессеры?
– спросил Лисецкий.

– Несессеры? Нет. Наш доктор не взял бы даже булавки. Почтеннейший человек... Не правда ли, пан Жецкий, уже половина десятого? У меня остановились часы.

– Скоро де-вять, - отчеканил пан Игнаций.

– Только девять? Ну, кто бы мог подумать! А я собирался прийти сегодня в магазин первым, раньше Клейна...

– Чтобы уйти еще до восьми, - ввернул Лисецкий. Мрачевский устремил на него голубые глаза с видом величайшего изумления.

– Откуда вы знаете?
– воскликнул он.
– Ну, честное слово! У этого человека дар ясновидения! Как раз сегодня, честное слово... мне необходимо быть в городе около семи, хотя бы мне грозила смерть, хотя бы... меня уволили...