– А может, и сколотит... Военные поставки - дельце прибыльное, ввернул Шпрот, торговый агент, который был тут редким гостем.

– Ничего он не сколотит, - возразил Деклевский, - а тем временем солидное предприятие полетит к черту. На поставках наживаются только евреи да немцы, наши в таких делах ничего не смыслят.

– А может, Вокульский смыслит?

– Безумец! Безумец!
– буркнул советник.
– Подай-ка пива, Юзек. Которая это?

– Седьмая бутылочка, господин советник. Сей моментик!

– Седьмая уже? Как время летит, как время летит...

Торговый агент, которому по роду его службы требовались всесторонние и исчерпывающие сведения о купцах, пересел вместе со своей бутылкой и кружкой к столу советника и, умильно заглядывая в его слезящиеся глаза, спросил понизив голос:

– Прошу прощения, но... почему вы, господин советник, изволите называть Вокульского безумцем? Не угодно ли сигарку?.. Я немного знаком с Вокульским. Он всегда казался мне человеком скрытным и гордым. Скрытность в купце черта отличная, гордость же - недостаток. Однако наклонности к сумасшествию... нет, этого я в нем не приметил.

Советник принял сигару без особых знаков признательности. Его румяная физиономия, окаймленная пучками седых волос, в эту минуту напоминала красный халцедон в серебряной оправе.

– Я называю его...
– отвечал он, неторопливо обкусывая сигару и закуривая, - я называю его безумцем, потому что знаю его... постойте-ка... пятнадцать... семнадцать... восемнадцать лет... Это было в тысяча восемьсот шестидесятом году... Мы тогда обычно захаживали к Гопферу. Знали вы Гопфера?

– Фью!..

– Ну, так Вокульский служил тогда у Гопфера половым, и было ему двадцать с чем-то лет...

– Это в торговле винами и деликатесами?

– Да. И вот как сейчас Юзек, так в ту пору он подавал мне пиво и нельсоновские зразы.

– А потом он из этой отрасли перекинулся в галантерейную?
– спросил агент.

– Не торопитесь, - остановил его советник.
– Перекинулся, да не в галантерею, а на подготовительные курсы, а потом в университет, - понимаете, сударь?.. В образованные, видите ли, захотелось!

Агент покачал головой, изображая недоумение.

– Вот так так!
– протянул он.
– И что это ему на ум взбрело?

– Да что! Известно - знакомства в Медицинской академии, в Институте живописи... В те времена у всех в головах невесть что творилось, ну и он не хотел отставать от других. Днем прислуживал посетителям за стойкой и вел счета, а по ночам учился...

– Неважный, верно, был из него работник?

– Не хуже других, - отвечал советник, с неудовольствием махнув рукой. Только уж очень он, шельма, был нелюбезен; скажешь ему самое безобидное словечко, а он на тебя волком смотрит... Ну уж и потешались мы над ним сколько влезет, а он всего больше злился, если кто величал его "господин доктор". Однажды так нагрубил посетителю, что чуть было не подрались.

– И, конечно, заведению от того убыток...

– Ничуть не бывало! Как только в Варшаве разнесся слух, что слуга Гопфера поступает на подготовительные курсы, народ валом туда повалил. Особенно студенты.

– И он действительно поступил на подготовительные курсы?

– Поступил и даже сдал экзамен в университет. Однако что бы вы думали?
– продолжал советник, хлопнув агента по колену.
– Не прошло и года, как он, вместо того чтобы довести ученье до конца, бросил университет...

– И за что принялся?

– Вот именно - за что?.. Вместе с другими заваривал кашу, которую мы и по нынешний день расхлебываем, и в конце концов очутился где-то под Иркутском.{10}

– Вот так так!
– вздохнул торговый агент.

– И это еще не все... В тысяча восемьсот семидесятом году он вернулся в Варшаву с маленьким капитальцем. Полгода высматривал, чем бы таким заняться, за версту обходя бакалею, которую до сих пор терпеть не может, пока наконец, по протекции своего теперешнего управляющего Жецкого, не втерся в магазин пани Минцель, которая в то время как раз овдовела, и - бац - через год женился на бабе чуть ли не вдвое старше его.

– Это не так уж глупо!

– Еще бы! Одним махом заполучил хороший кусок хлеба и дело, при котором мог бы спокойно трудиться до конца дней своих. Ну, зато и принял же он от этой бабы крестную муку!

– На этот счет они мастерицы...

– Ого-го!
– отозвался советник.
– Посудите, однако, что значит удача! Полтора года назад баба чем-то объелась и умерла, а Вокульский, отмучившись четыре года, стал вольной птицей, получив в придачу солидный магазин да чистоганом тридцать тысяч рублей, что сколачивали два поколения Минцелей.