Шрифт:
– Сейчас вернется - пошел отдать письмо рассыльному. Что, у тебя еще сильней разболелась голова?
– Нет, - смеется панна Изабелла, - просто я задремала и мне что-то привиделось.
Панна Флорентина берет лампу, и обе идут в будуар Изабеллы. Панна Ленцкая снова опускается на козетку, заслоняет рукой глаза от света и говорит:
– Знаешь, Флора, я передумала: не хочу продавать серебро чужим людям. Оно в самом деле может попасть бог знает в чьи руки. Будь добра, присядь за мой столик и напиши тетке, что я... принимаю ее предложение. Пусть она одолжит нам три тысячи рублей и берет себе сервиз и серебро.
Панна Флорентина с величайшим изумлением глядит на нее и наконец отвечает:
– Это невозможно, Белла.
– Почему?..
– Четверть часа назад я получила письмо от пани Мелитон: серебро и сервиз уже проданы.
– Уже? Кто их купил?
– выкрикивает панна Изабелла, хватая ее за руку.
Панна Флорентина смущена:
– Кажется, какой-то русский купец...
Но по ее лицу видно, что она говорит неправду.
– Ты что-то знаешь, Флора... Прошу тебя, не скрывай!..
– молит ее панна Изабелла, и глаза ее наполняются слезами.
– Хорошо, тебе я открою секрет, только не говори отцу, - просит кузина.
– Так кто же? Ну, кто купил?
– Вокульский.
В то же мгновение слезы панны Изабеллы высыхают и глаза принимают стальной оттенок. Она гневно отталкивает руку родственницы, делает несколько шагов взад и вперед по комнате и, наконец, садится в кресло против панны Флорентины. Теперь это уже не пугливая, нервная красавица, а важная дама, которая готова распечь, а может быть, и рассчитать провинившуюся прислугу.
– Скажи мне, милая, - говорит она певучим контральто, - что за нелепый заговор затеваете вы против меня?..
– Я... Заговор?
– лепечет панна Флорентина, прижимая руки к груди.
– Я не понимаю тебя, Белла...
– Да. Ты, пани Мелитон и этот... смехотворный герой... Вокульский.
– Я и Вокульский?
– повторяет панна Флорентина, и на лице ее изображается такое простодушное изумление, что невозможно усомниться в ее искренности.
– Допустим, ты не в заговоре, - продолжает панна Изабелла.
– Но ты что-то знаешь...
– О Вокульском я знаю то же, что все. У него есть магазин, где и мы покупаем, он нажил состояние на войне...
– А ты слыхала, что он втягивает папу в торговую компанию?
Выразительные глаза панны Флорентины широко раскрываются.
– Втягивает твоего отца в компанию?
– пожимает она плечами.
– Какая же компания может быть у него с отцом?
И тут же пугается собственных слов...
Непричастность ее была очевидна. Панна Изабелла снова несколько раз прошлась по комнате, словно львица по клетке, и вдруг спросила:
– Скажи мне по крайней мере, что ты думаешь об этом человеке?
– О Вокульском? Ничего я о нем не думаю, пожалуй только, что он ищет популярности и влиятельных связей.
– Значит, ради этого он пожертвовал тысячу рублей на сирот?
– Наверное. И еще вдвое больше он дал на иные благотворительные цели.
– А зачем он купил мой сервиз и серебро?
– Очевидно, чтобы выгодно перепродать. В Англии за такие вещи дорого платят.
– А зачем... он скупил папины векселя?
– Откуда ты знаешь, что он? Уж это ему вряд ли выгодно.
– Не знаю, ничего не знаю, - лихорадочно подхватила панна Изабелла, но я все угадываю, все понимаю... Этот человек хочет сблизиться с нами...
– С отцом он уже познакомился, - вставила панна Флорентина.
– Да! Он хочет познакомиться со мною!
– вскричала панна Изабелла в порыве гнева.
– Я заметила это по...
Она постеснялась сказать: "по его взгляду".
– А не показалось ли тебе, Белла?
– Нет. То, что я испытываю, не ложное впечатление, а скорее ясновидение. Ты даже не подозреваешь, как давно знаю я этого человека, вернее - как давно он преследует меня. Теперь я вспоминаю, что уже в прошлом году не было ни одного спектакля, концерта или лекции, где я не встретила бы его, и только сейчас... Эта нелепая фигура начинает меня пугать.
Панна Флорентина даже подалась назад вместе со стулом.
– Ты допускаешь, что он мог осмелиться...
– Плениться мною!
– смеясь, прервала панна Изабелла.
– Что ж, я не вижу в этом ничего преступного. Я не грешу ни излишней наивностью, ни ложной скромностью и отлично знаю, что нравлюсь - боже мой!
– даже слугам... Было время, когда это меня сердило, как приставание попрошаек на улице, звонки нищих в квартиру или письма с просьбой о вспомоществовании. Ну, а теперь я только лучше поняла слова спасителя: "Кому много дано, с того много и спросится".