Открывать глаза, мягко говоря, не хотелось. Вообще не хотелось шевелиться. Солнце лизало лицо, ветерок трепал волосы… Хотелось так и сидеть, привалившись спиной к прохладному стволу, и представлять, как по небу плывут облака. И чтобы ни один гад тебя не трогал…

А вот с этим дела обстояли неважно.

– Давай, очухивайся уже, – выскочил из темноты до боли знакомый голос, – нечего рассиживаться!

В затылке несколько раз качнулся тяжелый маятник, вправо-влево, вправо-влево, потом вдруг остановился, выбрался из черепушки и принялся молотить по щекам, болтать голову из стороны в сторону.

Степан разлепил веки.

– Отвали.

Глаза опять слиплись. Начало жутко мутить. Причем казалось, будто дурнота рождается где-то в раскалывающейся от боли голове. «Сотрясение, – вяло подумал Степан, – ну и хрен с ним, только отстаньте».

Мысли вновь поплыли, и он провалился в полузабытье…

– Ну, перестарался маленько, – сокрушался ненавистный голос, – чего же теперь… Слышь, ты погодь, я мигом. Щас оклемаешься.

Голос куда-то исчез, удаляясь, топая, как медведь по валежнику.

Наступила долгожданная тишина. Даже стервозина на ветке угомонилась. Как же мало человеку надо для полного счастья! Лишь невдалеке едва слышно журчал ручей. Ну и пусть журчит, даже успокаивает…

В голове кружились сгустки темноты. То собирались, образовывая странный трепещущий узор, то расползались. Черные спруты, амебы, кляксы… Как же многолика пустота, прямо как Чапаев… Вдруг опять послышался топот – Алатор возвращался. Жители пустоты мгновенно забились под мозжечок, как под корягу, и притаились…

Было чего пугаться:

– Сейчас полегчает!

Степана обдало ледяной водой. Щедро обдало, как из ведра, бр-р-р… В голове просветлело настолько, что витиеватое матерное выражение с коленцами и переливами, как соловьиная трель, вылезло из тайников сознания, хрипло откашлялось и явило себя на свет божий.

Алатор уважительно крякнул.

– Крепехонек. – Вой протянул шелом горловиной вверх. – На вот, испей, студеная…

– Спасибо, хоть не из сапога…

– Чай, не женихаемся, – заржал вой, – ну ты, паря, даешь!

Шелом изнутри был одет войлоком, довольно-таки засаленным, местами с въевшимися кровавыми пятнами. Водица также не внушала доверия. Что это в ней плавает? Вши, что ли?

– А козленочком не стану?

– Да ни, – не поняв, о чем речь, ухмыльнулся вой, – берсерком-то, може, и станешь, а козлы нам без надобности.

Степан отхлебнул водицы. Как из поганой лужи, а не из хрустального ручья, даже удивительно. Алатор вновь крякнул:

– Что, хороша?

– Да уж…

– Ить, еще бы не хороша. Лютый корень завсегда пробирает. Ты погодь, щас прочувствуешь. – Вой потряс очередным мешочком. – Раны как на собаке заживут…

«Чего прочувствуешь-то? Голову мыть надо!» – едва не бросил Степан. Но все же удержался, ибо что ни говори, а Алатор принял в его судьбе самое живое и по-своему трогательное участие.

И тут вокруг как-то внезапно потемнело. Стволы пришли в движение, зашевелились. Пень невдалеке, как и положено пню, тискающий корнями податливые кочки, вдруг сам собой выскочил из дерна и паучком побежал к чаще… Прямо на сапог села дивная пичуга – этакая смесь птицы-сирина с индюком – и сказала басом на чисто английском языке: «To be or not to be?» И добавила на чистом русском: «А хрена вам!» Степана пробрало. Он повалился, держась за живот, и захохотал.

– Смейсь, смейсь, паря, – донеслось откуда-то сверху, – с весельем в тебя сила входит.

Уговаривать Степана было не нужно, потому что вокруг все было очень потешным. Береза подвязалась цветастым ситцевым платочком, окая, затянула «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед», а потом вдруг сплела из ветвей огромный зеленый кукиш и показала его небу. В ответ облака сложились в неприличное слово, вот только что за слово, было непонятно, но то, что неприличное, – точно. Прилетел шмель, покружил перед Степаном, потом приземлился и, рванув на себе тельняшку, принялся отплясывать «яблочко»… Степан зашелся так, что дыхание сперло. О-ох, не могу! Из глаз текли слезы.

Вдруг опять окатило.

– Хорош, – сказал бас, – так и кончиться можно. Надо собираться.

Веселье как-то внезапно оборвалось. На смену ему из глубины организма поднималась сила. Степан почувствовал, как тело стало могучим и упругим. Он может сосну выдрать с корнем, скалу в море скинуть, он может…

– Не балуй, – запястье сдавила железная рука Алатора, – на что тебе моя борода? Вот на хузар пойдем, так их хошь за что дергай, слова не скажу.

В голове как-то враз просветлело.