При облаке дыма благовонного кадила, при струях дыма от горящих свечей раздался дивный молитвенный призыв: „Со святыми упокой…“, и я увидел, что вся церковь как один человек стала на колени и духи, имена которых были помянуты, молились и за присутствующих, и за себя, а те, о которых забыли, молились лишь за себя.

Когда окончилось молитвенное песнопение, затухли свечи и священник прочитал последний возглас, а диакон закончил общим поминовением отошедших, стоящие передо мной тени стали исчезать и оставались только люди, пожелавшие отслужить еще частную панихиду за своих усопших. Тогда я увидел на лицах такой покой, такое удовлетворение, такое обновление, которое не в силах передать.

Велик, свят и отраден для усопших обряд поминовения Православной Церковью. И как грустно бывает тем, кого предают забвению, лишая их не только радости видеть себя не забытыми, но и замедляя тем их духовное обновление и прощение их согрешений у Господа как во время панихиды, так тем более во время Литургии. Потому что с каждым разом, когда священник вынимает частицы за упокой души, души эти получают милость, приближаясь к Царствию Божию».

«Святая Церковь, — говорит святитель Афанасий (Сахаров), — не только допускает плач о разлуке с умершим, но даже сама побуждает к нему. Но всему время и время всяцей вещи под небесем, время плакати, и время смеятися: время рыдати, и время ликовати (Екк 3, 1,4). В дни покаяния и скорби должно плакать и сетовать, а в дни праздников и торжеств ничто не должно омрачать радость христианина. Безмерная и безвременная скорбь даже о грехах может быть не полезна. Поэтому из праздничного богослужения, когда мы торжествуем победу над злом, над грехом и смертью, удаляется все, что могло бы ослабить праздничную радость, все, напоминающее о господстве греха и смерти. Отменяя и даже воспрещая в известные дни усиленные моления за умерших, сосредоточивая исключительно и безраздельно все внимание верующих на праздничном событии, Святая Церковь тем самым проявляет свою заботу о том, чтобы праздничная радость их была полной, совершенной, ничем не омрачаемой. Праздники — это как бы оазисы в знойной пустыне скорби о грехах».

По этому поводу следует сказать вот что. Если бы записка была подана на проскомидию, она, без всякого сомнения, была бы прочитана, хотя и в алтаре, неслышно для подавшего. Но она была подана для гласного поминовения, в праздники такого значения, как Рождество Христово, не совершающегося. Что же до диакона, он и не мог поступить иначе: нарушить благочиние службы невозможно — ни словом, ни жестом.

Нередко говорят: «Я люблю моих усопших сродников и друзей и чувствую потребность именно сегодня их помянуть. Что худого, если я исполню эту потребность любви, хотя бы и с некоторым нарушением уставных правил? Любовь выше всего. Не человек для субботы, а суббота для человека!»

Но неразумно и неосновательно, увещевает святитель Афанасий (Сахаров), оправдывать свое самочиние ссылкой на христианскую любовь. «И может ли быть польза для души умерших или живых от попрания священных правил, внушенных Церкви Божественным Духом? Святая Церковь любит своих чад, живых и усопших, больше, чем любим мы самых близких и дорогих нам людей. И нас она усиленно призывает любить своих собратий. Но всему должна быть мера. Должна быть мера и любви. … Молитва общественная, богослужение церковное не могут построиться и совершаться в угоду настроениям и желаниям отдельных богомольцев. Если сделать угодное одному, надо угождать и другому. Богомольцев бывает много, и какие разнообразные требования к богослужению могут быть предъявляемы ими в одно и то же время! Всех никогда не удовлетворишь. И эту, казалось бы, чисто внешнюю причину, конечно, имела в виду Святая Церковь, когда устанавливала строго определенные чины молитвы церковной».

«Чины церковные и правила молитвы, — писал святитель Афанасий (Сахаров), особенно ревностно отстаивавший Устав Церкви от искажений и „осовремениваний“, — создавались не случайно и не как-нибудь. Все они, все то, что заключается в Типиконе (Уставе) и богослужебных книгах, в большинстве своем является плодом иногда целожизненных молитвенных подвигов лучших сынов Церкви, великих угодников Божиих, неусыпных молитвенников, для которых молитва составляла все в жизни, которые, возгоревшись желанием горнего и удалившись совершенно от людей и соделавшись жителями пустыни, за молитвой забывали о пище, о сне, об окружающих врагах и мучителях, которые свое богослужение и молитвенное правило оканчивали в засыпаемых катакомбах, в подожженных со всех сторон храмах, на пути к месту казни, во время самых мучений, склоняя под меч свою голову, или растерзываемые зверями, иногда смешивая свою кровь с Кровью Владыки своего при не законченной еще Литургии.

Из собранного таким образом богатства молитвенного опыта лучших своих сынов руководимая Духом Божиим Святая Церковь избирала лучшее, потребнейшее, систематизировала, исправляла недоконченное, приводила к стройному единству и давала в руководство своим послушным чадам. Так слагался наш церковный Устав, который наши старые русские книжники не без основания называли КНИГОЙ БОГОДУХНОВЕННОЙ. Наш Типикон — это вехи на пути молитвенном, указывающие нам протоптанные дорожки, прямо ведущие к цели, дорожки, протоптанные и истоптанные святыми угодниками и нашими благочестивыми предками.

А кто и в воскресные дни, и в великие праздники не хочет оставить усиленных молений об усопших и ограничиться только дозволяемым Церковью, кто говорит, что он не может этого сделать по причинам сильной любви к усопшим, тот показывает своим своеволием и оправданием, что он не только не хочет слушаться Святой Церкви, но даже дерзает судить Ее, считая Ее Устав не в достаточной мере исполненным духом христианской любви».