— А что, Стокгольм… это красивый город? — начала я светский разговор.

— Самый красивый в мире, для меня, конечно, — ответил Персон. — Зеленые льдины плывут по Мелару, а небо похоже на свежевыстиранную простыню. Это зимой, конечно. Но ведь зима у нас очень долгая.

После такого объяснения Стокгольм не возбудил во мне симпатии. Наоборот. Кроме того, я не поняла, где плывут зеленые льдины.

— Наша лавка находится в Вестерланггатаме — это торговый квартал, очень современный, и он совсем возле дворца, — с гордостью продолжал Персон.

Я слушала невнимательно. Я думала о завтрашнем дне, о необходимости подложить носовые платки…

— Я хочу попросить вас о чем-то, м-ль Клари, — сказал Персон.

«Надо постараться быть очень красивой, может быть это будет на пользу делу», — думала я и одновременно вежливо спросила:

— О чем, месье?

— Я очень хотел бы сохранить листок с Декларацией Прав человека, которые м-сье ваш отец принес когда-то, — сказал Персон нерешительно. — Я знаю, что моя просьба очень смела…

Да. Это было смело! Папа всегда держал этот листок на своем ночном столике, а после его смерти я взяла листок к себе и бережно хранила его.

— У меня этот листок будет всегда на почетном месте, — уверил Персон.

Я поддразнила его:

— Вы стали республиканцем, месье?

А он ответил мне тихонько:

— Вы знаете, м-ль Клари, я швед, а в Швеции — монархия.

— Ну хорошо. Возьмите этот листок. Вы покажете его в Швеции.

В этот момент дверь распахнулась, и Жюли сердито крикнула:

— Когда наконец ты пойдешь спать, Эжени? О, я не знала, что ты здесь с м-сье Персоной! М-сье Персон, девочке пора спать! Иди же, Эжени!

Я накрутила уже почти все папильотки [2] , а Жюли уже легла, но вдруг она напустилась на меня:

— Эжени, ты ведешь себя неприлично! Ты прекрасно знаешь, что Персон — молодой человек, а девочке неприлично сидеть в темноте с молодым человеком. У мамы и так много горя без этого, а ты забываешь, что ты дочь торговца шелком, что папа был таким уважаемым гражданином, а Персон и по-французски не говорит порядочно, а ты своим поведением позоришь нашу семью…

«Проповедуй, проповедуй», — думала я, задув свечу и укрывшись одеялом до кончика носа. Жюли нуждается в женихе. Как только она выйдет замуж, моя жизнь станет намного легче.

Я постаралась заснуть, но мысли о завтрашнем посещении Дома Коммуны не давали мне покоя. Потом я вспомнила гильотину.

Сколько раз это воспоминание являлось мне перед сном! Я зарываюсь в подушку, чтобы прогнать это видение. Видение гильотины и отрубленной головы…

Два года назад Мари, наша служанка, тайком взяла меня на площадь Ратуши. Мы проталкивались в толпе, окружавшей эшафот; мне хотелось видеть все подробности, я сжала зубы, чтобы они не так громко стучали, а потом у меня болели челюсти.

Телега, окрашенная в красный цвет, привезла к эшафоту мужчин и женщин. Они были в элегантных туалетах, но к их платью прилипли грязь и солома, руки у всех были связаны за спиной, а кружева на жабо и рукавах разорваны и болтались клочьями.

Площадка возле гильотины была засыпана опилками, но на площади сильно пахло свежей кровью, так как утром уже была казнь и свежими опилками засыпали еще не высохшую кровь. Гильотина тоже была покрашена красной краской, как и телега, но краска потемнела, и на ней были видны ржавые подтеки.

Первым к машине подвели молодого человека. Его вина была в том, что он поддерживал переписку с врагами Революции, скрывавшимися за границей. Когда палач подтолкнул его к возвышению, он разжал губы. Думаю, что он просил о чем-то. Потом он опустился на колени и положил голову под машину. Я зажмурилась и услышала стук упавшего ножа.

Когда я открыла глаза, палач держал в руках голову. Лицо было бледным, большие глаза широко открыты, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Сердце мое остановилось. Рот на бледном лице отрубленной головы был открыт, и мне почудилось, что голова сейчас закричит. Этот беззвучный крик не кончался.

Кругом смущенно переговаривались люди, кто-то всхлипывал, какая-то женщина истерически смеялась. Потом все звуки отошли от меня, и все стало как в тумане, на глаза мне опустилась черная вуаль… а потом меня вырвало.

Пришла в себя я оттого, что меня ругают, так как я запачкала чьи-то ботинки. Однако я опять закрыла глаза, так как не могла видеть эту ужасную голову, это бледное лицо, кричащее немым криком.

Мари была очень сконфужена моим поведением и вывела меня из толпы. Надо мной смеялись.