Когда замолк последний звук, Оскар прервал тишину:

— Мы будем очень счастливы здесь, мама! Посмотри, идет снег.

Как случается, что мой мальчик делает или говорит как раз то, что нужно? Так же, как и его отец!

Старик предложил мне руку, чтобы проводить к карете, которая уже ждала поодаль. Граф Браге держался близко позади меня.

Я посмотрела на старика, я увидела критические взгляды окружающих, встретила светлые и твердые глаза старика и почувствовала себя потерянной под этими взглядами.

— Прошу вас, будьте снисходительны к моему ребенку, — сказала я грустно.

Эти слова не были предусмотрены программой, они вырвались у меня против воли и, конечно, были бестактны.

Удивление, огромное удивление отразилось на всех лицах, тронутых и надменных одновременно.

Я чувствовала хлопья снега на моих ресницах и губах и была рада, что никто не замечает, что я плачу.

Вечером Мари сказала мне:

— Правда, я была права, купив тебе шерстяные чулки? Ты бы простудилась насмерть во время этой церемонии в порту.

Дорога из Хельсингбурга до Стокгольма, казалось, никогда не кончится.

Днями мы едем, а вечерами — танцуем кадриль. Не знаю почему, но здешняя аристократия без конца танцует кадриль и старается держать себя, как при Версальском дворе.

Меня спрашивают, устала ли я, а я улыбаюсь и пожимаю плечами.

Я не знала Версальского двора, все это было еще до меня, а папа даже не был поставщиком двора…

Наша коляска останавливается в различных городах, мы выходим, школьники поют, а бургомистры произносят речи на непонятном мне языке.

— Как жаль, что я не знаю шведского! — говорю я, вздыхая.

— Но бургомистр говорит по-французски, Ваше высочество, — шепчет мне на ухо граф Браге.

Конечно, конечно, но этот французский звучит совершенно как иностранный…

Идет снег. Снег идет все время, и температура падает до 24 градусов ниже нуля. Рядом со мной в карете моя статс-дама графиня Левенхаупт, худощавая и уже немолодая. Она желает говорить обо всех прочитанных ею французских романах, появлявшихся при дворе за последние двадцать лет!

Иногда я приглашаю в карету м-ль Коскюль. Моя фрейлина, ровесница мне, крупная и сильная, как большинство шведок, с красными щеками, пышущая здоровьем, с прекрасной темной шевелюрой, причесанной совершенно немыслимо, и с крупными белыми зубами. Мне трудно привыкнуть к тому, как она меня разглядывает.

Я заставила ее рассказать мне в подробностях о приезде Жана-Батиста в Стокгольм и о том, как он покорил сердца Их величеств.

Расслабленный король с трудом поднялся со своего кресла и протянул Жану-Батисту дрожащую руку. Жан-Батист склонился и поцеловал руку королю. Слезы покатились по щекам старика. Потом Жан-Батист подошел к королеве. Гедвига-Элизабет надела придворный туалет ради встречи с Жаном-Батистом. Но на груди ее, как обычно, была приколота брошь с портретом короля-изгнанника Густава IV.

— Мадам, я понимаю ваши чувства по поводу моего приезда. Я прошу вас вспомнить, что первый король Швеции также был солдатом. Солдатом, который не желал ничего другого, как только служить своему народу.

Жан-Батист проводит все вечера в салоне королевы. Старый король показывается только под руку с наследным принцем. В зале аудиенций, на заседаниях Государственного Совета, везде Жан-Батист должен присутствовать. Он — предупредительный сын, король — любящий отец.

Эти рассказы вились вокруг меня, как хлопья снега. Я пыталась представить себе идиллию этой новой семьи. Какую роль я должна играть там? Все говорят о королеве, как о женщине очень умной, честолюбивой, которой судьба дала рано состарившегося мужа и очаровательного сына, умершего ребенком.

Королеве недавно исполнилось пятьдесят, Жан-Батист должен заменить ей сына и… нет, все это очень трудно для меня!

— До сих пор, — сказал мне кто-то, — м-ль Коскюль была единственной, чтение которой Его величество слушал. Она даже иногда могла рассмешить короля. Но теперь его сердце будет делиться между очаровательной Марианной (Коскюль) и Вашим высочеством.

А может быть, король не так уж стар, может быть, Коскюль действительно его любовница… как проскальзывает иногда в намеках… Посмотрим. Она смеялась, показывая свои белые сильные зубы.

К вечеру 6 января мы приблизились, наконец, к Стокгольму. Дорога настолько обледенела, что лошади скользили и падали, и на подъемах мне приходилось выходить из кареты и идти по обочине. Я сжимала зубы, чтобы не кричать, так сек мне лицо ледяной ветер. Однако этот холод ни в малейшей степени не беспокоил Оскара. Он бежал рядом с кучером, придерживая лошадь под уздцы и криками понукая бедное животное.

Вокруг все было бело. Это не было похоже на свежевыстиранное белье, как рассказывал мне когда-то Персон, скорее — на саван. Мне вспомнился Рим… Господи, как в Риме тепло зимой!..