Шрифт:
— Шеф, давайте я вам верёвку брошу? — забегал вдоль берега шкафоподобный Витька.
— Да пошёл ты! — пробурчал себе под нос Ник, преодолевая последние, самые трудные метры.
У самого берега Ник встал на ноги, с трудом выбрался на мелкозернистый песок пологой косы.
— Ну, долго я буду ждать? — вопросительно уставился на верного телохранителя.
Тот молнией пронёсся к машине, через две секунды вернулся, зажав в ладони одной руки стакан водки, в другой — большой кусок хлеба, щедро намазанный плавленым сырком «Дружба».
Ник, на этот раз с видимым удовольствием, выцедил водку, с аппетитом закусил, радостно улыбаясь, огляделся по сторонам.
В десяти метрах от себя Ник обнаружил симпатичную, разодетую в пух и прах девицу.
Девица держала в руках кинокамеру, направив объектив прямо на него.
— Это что ещё за хрень? — недовольно поинтересовался Ник.
— Да я и сам толком не понял, — смущённо пожал плечами Витька. — Похоже, иностранка. Проезжала мимо, увидала ваши подвиги, остановилась, начала снимать. Вы про такой случай инструкций не давали, я и не стал её прогонять. Иностранка опять же…
Ник только рукой недовольно махнул, мол, дурака только могила исправит.
Иностранка тем временем выключила свою камеру и подошла к Нику вплотную.
— Извините, вы — бедный? — спросила участливо. — Вам нечего кушать? Вы голодны? Я могу дать вам телефон Армии Спасения.
— Спасибо, не надо, — вежливо поблагодарил девушку Ник. — Я очень богат. Моя компания стоит порядка десяти миллионов долларов.
— Зачем же тогда всё это? — иностранка указала тоненьким пальчиком в сторону озера.
— Душа просила, — доходчиво пояснил Ник. — Русская душа — она такая. Её даже бешеные баблосы испортить не могут…
Из плена воспоминаний его вернул громкие возгласы Юхи.
— Тихха! Тихха! Стопинг! Стопинг! — надрывался финн.
Ник перестал грести и развернулся на сиденье. До полосы берегового льда оставалось метров семь. Лёд был пористый, местами — жёлто-фиолетовый, местами — откровенно-чёрный, общая ширина полосы не превышала двух километров.
Баркас несильно ткнулся носом в ледовое поле и тут же углубился в него почти на целый корпус.
— Нормально всё, — заверила его Мария. — Ещё неплохо держит, доберётесь. Ну, может, искупаетесь разок. Ничего, не страшно. Обычное дело. На берегу вас Генрих встретит. Он знает, что дальше делать.
— Пока, до сданья! — весело заявил Юха и выбросил из баркаса на лёд несколько широких досок. — Я очень любить Сталин! Я — коммуниста!
— Смело идите. Только очень осторожно, чтобы доски были рядом. А ещё лучше — сразу на доску ложитесь и отталкивайтесь руками ото льда…
Глава седьмая
Смерть австрийского прохиндея
Дошёл-дополз, конечно, — деваться-то некуда. Четыре раза под лёд проваливался, последний раз — совсем серьёзно, еле-еле хватило длины доски, чтобы зацепиться ею за края широкой полыньи. В конце пути силы совсем оставили: молчаливый Генрих его уже за шиворот полушубка вытаскивал на берег, громко сопя и обливаясь потом.
Отогрелся Ник у жаркого костра, переоделся в неприметную крестьянскую одежду. На скромной подводе, неторопливо дымя самодельными трубочками, тронулись к Стокгольму. Кто же остановит двух типичных крестьян, везущих в Столицу несколько разделанных свиных туш? Дело-то обычное, как любила объяснять Мария всё, происходящее в этом мире.
В Стокгольме Ник получил испанский паспорт на имя Андреса Буэнвентуры, коммерсанта из Барселоны, занимающегося поставками в страны Северной и Центральной Европы лимонов, апельсинов, а также испанских сухих и полусухих вин. В тёмно-вишнёвой кожаной папке имелось даже с десяток оформленных по всей форме контрактов, украшенных круглыми и прямоугольными разноцветными печатями.
Ко всему этому прилагалось солидное по размерам портмоне, плотно набитое самой различной валютой.
Красивый город Стокгольм, чистый и очень тихий. На каменной набережной, совсем рядом с Королевским Дворцом, шустрые мальчишки вовсю тягали крупную серебристую форель…
Из Стокгольма Ник вылетел в Берлин, там сел в скорый поезд, следующий до самой Вены. Уже вовсю шла вторая мировая война, войска Третьего Рейха давно вошли в Париж и в Варшаву, а за окошком пульмановского вагона мелькали совершенно мирные пейзажи: домики под красными черепичными крышами, зелёные и жёлтые поля (жёлтые — засеянные горчицей и рапсом), сады с уже завязавшимися грушами и яблоками, стада упитанных бурёнок и белых лохматых коз. Абсолютно ничего не напоминало о войне, разве что на станциях вдоль перронов прохаживались армейские патрули с автоматами наперевес…