Беннетт сполз с койки и уселся на поду рядом с ней. Больше всего на свете ему хотелось взять ее за руку и утешить. Но слова от наплыва чувств застряли в пересохшем горле.

— Я знаю, что со мной, Джошуа. Мы все не вечны, правда?

— Элла…

— Мне было хорошо с тобой. Тебе тоже, верно? Все эти наши разговоры… Твои рассказы про космос… И то, что ты взял меня с собой на день рождения… Это было здорово.

— Ты поправишься, Элла, вот увидишь! Ты поправишься!

Она вяло улыбнулась.

— Нет, Джошуа, — сказала она, не спуская с него глаз. — Мы все должны смириться со смертью — и своей, и наших близких.

Только теперь до него начало доходить. Он посмотрел на нее, пытаясь возразить.

— Скоро ты останешься один, Джош. Ты должен смириться с тем, что я уйду. Ты должен жить дальше.

Она улыбнулась и протянула ему руку. Беннетт тоже протянул ей свою. Кончики их пальцев встретились — но Беннетт ничего не почувствовал.

Худенькое тельце Эллы, равномерно вздымавшееся и опадавшее в такт дыханию, замерло. Рот открылся в последнем вздохе, голова упала набок.

Беннетт хотел было закричать от горя и злости, но не смог.

Он не сводил с нее глаз. Что-то возникало в воздухе вокруг недвижного образа Эллы. На глазах у Беннетта из пустоты появилась плюшевая розовая обивка, полированное красное дерево… Вскоре голограмма гроба скрыла от него смертельно бледное личико сестры.

А затем гроб с телом охватило яркое пламя. Оно вспыхнуло — и медленно угасло, не оставив после себя ничего.

Беннетт закрыл глаза. Он был настолько опустошен, что даже не мог заплакать. Его охватила злость на того трусливого юнца, который не нашел в себе сил сходить на похороны сестры.

Наконец он встал, не понимая, как ему теперь встретиться с Тен Ли и что сказать ей. Он вышел из каюты и пошел по коридору.

Тен Ли сидела в кабине управления в позе лотоса, вывернув грязные подошвы ног кверху и сложив указательный и большой пальцы рук в колечки. Ее открытые глаза были устремлены на него.

Беннетт прислонился к стене, сполз вниз и сел на корточки. Он чувствовал себя смертельно усталым, не способным ни на какие эмоции. Ему лишь хотелось понять, что выражает бесстрастный взгляд Тен Ли. Он пытался найти в нем хоть какие-то следы осуждения или сочувствия.

— И что дальше, Тен? — спросил он.

Тен Ли выразительно передернула плечами и вновь замерла в своей лозе.

— У тебя есть выбор, Джошуа. У нас всегда есть выбор. Именно от того, какой выбор мы делаем, зависит наша самооценка.

Он устало покачал годовой:

— Я ни черта не понимаю, Тен Ли. Разве у меня есть выбор? Какой?

— Я сделала копию прежней программы Эллы. Можешь взять ее у меня и возобновить отношения с голограммой. А можешь пока оставить мне ее на сохранение. Сам выбирай. Я не хочу тебя убеждать и уговаривать. Как решишь, так и будет.

Беннетт понурил голову:

— Я не знаю. Просто не знаю.

— Тогда иди, Джошуа. Потом решишь.

Тен Ли закрыла глаза и погрузилась в медитацию.

Беннетт, посидев с минуту, заставил себя встать и быстро пошел по коридору к помещению с камерами анабиоза. В ушах у него звучали слова Тен Ли, требовавшей принять решение. Беннетт знал, что он должен сделать, очень хорошо знал, но у него не хватало духу с этим смириться. Слишком трудно сломать старую привычку.

Он лег в камеру, закрыл глаза и отдался забвению.

На сей раз во время пробуждения ему привиделся огонь, а за языками пламени — лицо Эллы. Она смотрела на Беннетта и звала его. Беннетт протянул руки к ее иллюзорным пальчикам, но как только он до нее дотянулся, Элла отдалилась и исчезла, грустно улыбнувшись ему.

Беннетт проснулся весь в поту, слыша ее голос, зовущий его но имени. Он резко поднял голову и сед на край камеры, массируя руки, чтобы вернуть им чувствительность. Через несколько минут образы в его мозгу растаяли, словно их вне было. С каждой секундой ему становилось все труднее вызвать их в памяти. Он пошел в душ со смутным ощущением потери, гнездящемся где-то в глубинах подсознания.

Умывшись, Беннетт пошел в кабину управления. Он знал, что застанет там Тен Ли, и решил не уклоняться от встречи. Нотам был только Маккендрик, лежащий в инженерском кресле. Магнат выглядел изможденным; казалось, несколько месяцев в криогенной камере состарили его, хотя Беннетт прекрасно знал, что Маккендрик не постарел за время полета ни на секунду.

— Где Тен? — спросил Беннетт.

— У себя в каюте.

Маккендрик поднял спинку кресла в сидячее положение. Беннетт присел на краешек кресла.