Женя, сочувствуя, положила ладонь на руку Никольской.

– И я осталась совершенно одна, – продолжала та. – Ни семьи, ни ребенка, ни образования. В память об Олечке я и пошла в медучилище. С сопливыми девчонками за партами сидела, но мне было все равно… А одиночество ело душу, как ржа. И тогда я вспомнила Сашу. Его ведь одного любила и предала. Взяла да и заявилась к нему, а он… пожалел меня… Понимаешь, не любил уже, но не оттолкнул. И я прикипела к нему так, что хоть умирай. Он из Питера обратно в Колпино от меня сбежал, а я нашла его. Чтобы во всем от него не зависеть, бросилась в ножки Филиппову, чтобы на работу устроил. Он тоже пожалел, сунул меня в первую хирургию. А когда я тебя у Сашки увидела, думала, все: изведу, отравлю… порчу нашлю… в общем, как-нибудь уничтожу! Ты прости… От неустроенности все это, от одиночества… А потом я Сергея твоего заметила в больнице. Он так яростно курил на лестнице, будто потерял всю семью в какой-нибудь катастрофе. Я сначала просто пожалела его, а потом… Женька, прости, но когда я полюбила твоего мужа, не знала, чей он муж. Вскоре, конечно, тебя с ним в больнице увидела. Сергей, когда выписывался, сказал мне: «Прощай», – а через какое-то время вдруг сам пришел, нашел меня как-то… В общем, я не знаю, как мне быть, Женька!!! Все у нас так перепуталось, хоть кричи!

– Все нормально, Люда, – голосом старшего наставника сказала Женя. – Ни о чем не беспокойся. Ты не виновата в том, что произошло у нас с Сергеем. Наверно, так и должно было случиться.

– То есть… ты меня прощаешь? – встрепенулась Никольская.

– Прощаю… не прощаю… Это всего лишь слова, Люда. На самом деле жизнью управляем вовсе не мы, и все наши прощения-непрощения не имеют никакого значения…

– Не скажи… Я с того самого момента, как узнала, что Сергей – твой муж, жила в состоянии постоянной и какой-то мерзостной вины. Будто подлость совершила, гадость какую-то тебе подложила… словно за Ермоленко…

Жене не хотелось развивать дальше эту тему, и она спросила:

– Скажи, Люда, а как получилось, что Ермоленко женился на этой… Валентине?

– Не знаю. Сама удивилась. Он никогда не говорил. Я, конечно, знала, что он был женат, развелся и что жена не разрешает ему видеться с дочкой, но даже и предположить не могла, что это… Валька-Который Час.

– Да-а-а… Не о том мы мечтали, когда открытку с красной восьмеркой кромсали, – усмехнулась Женя. – Даже некому позавидовать, честное слово.

– Вот это ты зря. Юрка Филиппов вполне состоялся.

– Он вроде о Нобелевской премии мечтал…

– Я думаю, если бы Нобель знал Юрку, он ему сразу штук пять своих премий отвалил бы. Ты даже не представляешь, как Филиппова больные боготворят, а медперсонал вообще готов жертвы приносить ему, словно божеству. У него без преувеличения золотые руки!

– А как у божества личная жизнь?

– В норме. Жена – симпатяжка, две девчонки. Старшая тоже в медицинский поступила.

– По стопам отца, значит…

– Не совсем. Стоматологом будет. Неплохо, Женька. Свой хирург у нас уже есть, будет и стоматолог!

– Жаль, психиатра нет и гинеколога, – усмехнулась Женя.

– У тебя что, проблемы? – удивилась Люда. – Если по женской части, то я могу…

– При чем тут я! – прервала ее Женя. – Николаевых жалко. Кого им Валькина дочка родит?

– Может, все нормально будет?

– Хорошо бы… – Женя встала со скамейки, посмотрела на памятник Ленину и рассмеялась: – А помнишь, Люда, насколько мы были уверены, что Владимир Ильич в своем развевающемся пиджачке будет стоять тут вечно?

– Помню. Он и стоит.

– Только нынешние дети уже не знают, кто он такой.

– И что! Другое время – другие кумиры.

– Ну ладно, Люд… Я, пожалуй, пойду, – сказала Женя, глядя на старый, слегка позеленевший памятник. Потом перевела взгляд на Никольскую, добавила: – Сергею привет передавай, – и пошла к дому.

– Погоди, – остановила ее Люда.

Женя обернулась. Никольская встала со скамейки, порылась в сумочке и, не говоря ни слова, протянула ей ключи. Женя подержала на ладони связку из двух ключей и брелока в виде кораблика со шпиля Адмиралтейства. Не больше двух минут она размышляла, стоит ли ей их брать, потом быстро сунула ключи в сумку и пошла прочь, не оглядываясь на Люду.

Летний вечер был теплым и слегка влажным. Солнце, которое уже совсем опустилось за горизонт, испускало последние карамельно-оранжевые лучи, и город был окутан нежнейшей золотистой дымкой. Жители Колпина высыпали на улицу, несмотря на позднее время. Не так уж часто выпадает такая умиротворяющая погода, а потому надо этим пользоваться, тем более что завтра суббота и можно будет подольше поспать.

Женя шла мимо здания бывшего колпинского банка, нынче превращенного в комиссионный магазин, и думала о том, что пути господни воистину неисповедимы. Ну разве могла она предположить, что ее Сергей уйдет не к кому-нибудь, а к той самой девочке с розовым шрамиком, которой она всегда завидовала в детстве. «Зима-лето-попугай, наше лето не пугай»… «Море волнуется раз…», «Штандер-штандер, Люда!»… Детство безвозвратно прошло, а Никольской Женя по-прежнему завидует. Ей сейчас возвращаться в квартиру с излишне широкой для нее одной супружеской кроватью, а Людмилу встретит у порога и нежно обнимет Сергей. Ей ли, Жене, не знать, как он умеет это делать…

Тряхнув головой, чтобы поскорей отогнать от себя видение бывшего мужа с вечной красавицей Никольской, Женя быстро перешла мост. Когда она уже собиралась свернуть во двор своего дома, вдруг увидела маршрутку, направляющуюся в сторону улицы Ижорского Батальона. «Судьба», – подумала она и подняла руку. «Газель» лихо и так точно затормозила, что дверь в салон пришлась как раз против Жени. Она забралась в маршрутку и, уткнувшись в окно, задумалась. Она едет к НЕМУ. А что она скажет, когда уже были произнесены слова прощания? Нужна ли она ему? И вообще, дома ли он сейчас, после того что произошло в ЗАГСе?