– Он не мой отец! Вы же поняли это, - она подняла на него заплаканное, страдальческое лицо.
– Мой отец, - Наталья сделала ударение на этих словах, - никогда бы и пальцем не тронул маму, даже ради полмиллиарда долларов. Он любил ее, понимаете, лю-бил! Неужели, вы до сих пор не можете поверить, что я - дочь Олега, вашего брата?!

Георгий Степанович в изнеможении опустился на стул, с непередаваемой жалостью глядя на сидевшую напротив девушку.

– Вы узнаете это?
– она протянула ему игрушку.
– Это же Топтыжка папин любимый талисман. Он подарил его маме перед последним полетом. Она сказала ему накануне, что беременна. И он отдал Топтыжку ей для меня, еще не родившейся. А сам не вернулся после полета. У меня есть папино письмо, которое он ей написал. Мне его потом, перед смертью, дедушка отдал...

Она замолчала, кусая губы и глядя на Артемьева тоскливыми, горестными глазами. Так смотрят люди, однажды заглянувшие в бездну. Не сорвавшиеся в нее, но постигшие весь холод, мрак и глубину, ощутившие ее неодолимую, страшную власть и до скончания века вынужденные отныне нести в своей душе ее мрачный, грозный, с годами не рубцующийся, кровоточащий оттиск.

– Наташа, - взволнованно начал Георгий Степанович, - ей-Богу, прости, но я не знаю, что тебе сказать. Все так неожиданно, вдруг и так печально. Голос его казался глухим и больным.
– Я верю тебе, безусловно, верю, но Наташа...
– Он запнулся, не в силах подобрать нужные слова.
– ... я боюсь навлечь на тебя гораздо большие несчастья, чем те, что ты уже пережила. Пойми меня правильно.

Увидев, как лицо ее принимает отчужденное выражение, Артемьев подхватился и в растерянности заметался по кабинету.

– Господи, что я говорю!
– он резко к ней повернулся: - Наташа, тебе надо бежать!
– не соображая, выпалил Георгий Степанович.
– Да-да, конечно, тебя необходимо спрятать. Сейчас...
– Артемьев остановился и взволнованно продолжал: - Подожди... Я только соберусь с мыслями.

Наталья с мольбой и надеждой смотрела на него, нервно теребя в руках игрушку. Черты ее лица припухли от слез, веки и нос покраснели; плечи поникли и спина ссутулилась. Она сидела, напоминая бездомного, облезлого, жалкого звереныша, невесть как выжившего - то ли после летнего опустошительного, таежного пожара, то ли после зимней разбушевавшейся метели.

– Дядя... Георгий Степанович, - проговорила тихо, - у меня есть кассета с записью их разговора.

– Да, конечно, кассета... Какая кассета?
– недоуменно вскинулся Артемьев, занятый своими мыслями.

– Сразу после убийства мамы к нам приехал дядя Миша Багров.
– Наталья зябко передернула плечами, губы ее дрогнули, но она сумела совладать с собой и продолжала: - Они с Родионовым говорили о каких-то дневниках и деньгах. И еще, как-будто мама тоже об этом узнала. Поэтому Родионов ее и...
– она наклонила голову и на черные бусины глаз игрушки скольнули тяжелые, крупные слезы, словно и Топтыжка скорбел и плакал вместе с ней.

– Постой-ка, - нахмурился Артемьев, - ты, что же, записала их разговор? Но как?!
– прошептал он пораженно.

– Они говорили у меня в комнате, - пояснила она, судорожно всхлипывая и нервно вытирая слезы.
– Думали, у меня шок и я ничего не понимаю.

– Выходит, ты...
– Артемьев не договорил, тупо уставившись на нежданно обретенную племянницу.

– Я хочу ему отомстить! Он убил маму!
– выпалила она с яростью, которая заставила его внутренне содрогнуться.
– Родионов - не человек, он хуже... хуже... скотины! Хуже зверя!

Георгий Степанович с изумлением смотрел на ее враз перевоплотившееся, перекошенное ненавистью, изуродованное чувством всепоглощающей мести лицо: глаза горели, щеки пылали, рот перекосился, обнажив два ряда белоснежных, оскаленных зубов, вены на шее вздулись, скулы заострились, а побелевшие пальцы рук то нервно гладили, то беспощадно мяли и дергали несчастную детскую игрушку.

– Наташа, - вымолвил обескураженный ее видом Артемьев.
– да как же можно, вот так вот... ненавидеть. Откуда в тебе столько этого? Ты же молодая совсем...

– Молодая?
– перебила она.
– Это я снаружи - молодая, а внутри старуха! Я не хочу больше жи-и-и-ить!
– завыла Наталья.
– Не хо-о-очу-у...

В кабинет залетел взволнованный Блюмштейн. Глазами быстро показал на массивный шкаф у стены:

– Егор, быстро - за шкаф! Чтобы тебя здесь никто не видел!

Марк Моисеевич вызвал санитаров, которые мгновенно скрутили бьющуюся в истерике девушку. Когда ее увели, Артемьев, испуганный и подавленный, выбрался из-за шкафа.

– Марк, - попросил хриплым, дрожащим голосом, - дай мне водки.
– И обессиленно рухнул в кресло.

– Посиди, я сейчас, - Блюмштейн выкатился из кабинета.

Было слышно, как он четко и жестко отдает кому-то распоряжения. Через минут пять Марк Моисеевич вернулся с наброшенным на руку халатом. Осторожно снял его и виновато глядя на друга, произнес:

– Извини, Егор, только спирт.

– Давай, - махнул рукой Артемьев.

– Разводить?

– Ты, что, издеваешься?!
– рявкнул Георгий Степанович.
– Чистый давай!