В течение полутора часов шли нудные, вялые, ни к чему не обязывающие обе стороны, переговоры. Парламентеры сновали от толпы к зданию и обратно. Милиция и жители, стоявшие в первых рядах, беззлобно переругивались друг с другом. Скорее всего, закончилось бы очередным "стравливанием пара" пошумели бы, повозмущались и разошлись по домам. Однако неожиданно, словно рябь по гладкой воде, пробежал над головами легкий ветерок волнения и вот уже с крайних рядов, нарастая, возбуждая и электризуя толпу, покатилась ошеломившая и взбудоражившая всех новость: на окраинах и в жилых кварталах рабочих Белоярска появились танки! И народ поверил. Собственно ничего невероятного в этом не было, ибо давно известно: чем более нелепыми выглядят слухи и ложь, тем охотнее и искреннее им верят.

Передние ряды, подталкиваемые серединой и краем, заволновались, напирая на стоявшую в оцеплении милицию. Напор нарастал и усиливался. Стражам порядка, чтобы сдержать толпу, пришлось, естественно, применить силу. И искра вспыхнула... Справедливости ради стоит сказать, что первым в воздухе просвистело все-таки "оружие пролетариата", а уж затем в ход пошло разом все, что относится к экипировке и атрибутике русской народной забавы под названием "рукопашный бой", имееющей обыкновение плавно перетекать в процесс, метко охарактиризованный еще А. С. Пушкиным, как "бессмысленный, беспощадный" и пр. Одним словом, спустя час с небольшим, в стационарах Белоярска, что называется, "на лицах" проявилась стойкая тенденция к перевыполнению плана по койко-дням. А "скорые" все подвозили и подвозили пострадавших...

К четырем часам дня подуставший в кулачных боях народ обуяла жажда и на горотдел незамедлительно рухнул обвал звонков о начале погромов в вино-водочных магазинах. Пил народ с огромным воодушевлением, по накалу и страстям намного превосходившим тот, с которым раз в четыре года встречались и в последующем претворялись в жизнь решения очередного съезда партии. "Приняв на грудь", народ на неопределенное время сосредоточился и задумался. В его загадочной душе, как не раз уже бывало, всколыхнулись единство и борьба противоположностей, верной дорогой приведшие к другой русской забаве, с традиционными на протяжении многих веков вопросами: "Что делить?" и "Кого бить?". Вообщем, в Белоярске "процесс пошел"!

... Иволгин не успел войти в кабинет, как на пороге возник возбужденный Приходько.

– Петр Андреевич, взяли!
– радостно гаркнул он, поправляя сползшую со лба повязку и непроизвольно при этом морщась.

– Игорь, ты почему не в больнице?
– строго посмотрел на него майор.

– Петр Андреевич, - не унимался тот, - да успею я еще належаться! Взяли их, слышите, взяли!

Иволгин недовольно покачал головой, но, махнув рукой, произнес:

– Ладно, потом выбью тебе отгулы у Завьялова... Где там эта банда?

– Выгружаются, сейчас здесь будут. Знаете, кто у них за главного? Лопатник!

– Лукиновский приближенный?
– не мог скрыть своего удивления майор. Значит, это они раздухарились? Ну-ну...
– протянул он тоном, не сулящим ничего хорошего.
– Давай его первым.

Приходько мгновенно ретировался. Едва он вышел, как дверь вновь открылась и в кабинет вошел усталый Добровольский. Он попытался улыбнуться:

– Разрешите, ваше благородие, Госпожа удача?

– На лирику потянуло?
– буркнул майор.
– Присаживайся.
– Заметив ссадины на лице, уже мягче поинтересовался: - Как здоровье?

В глазах Добровольского мелькнули веселые искорки, но он на манер салонной бырышни кротко потупил взор, скороговоркой заметив:

– Гемоглобин - сто тридцать, давление - сто двадцать на восемьдесят, в моче сахара нет. Предлежание - головное и вообще: беременность протекает нормально.

– Да-а...
– сочувственно протянул Иволгин, - не слабо, видать, "гегемон" к твоей башке приложился.

Алексей рассмеялся, готовый ответить на колкость, но в кабинет Иволгина ввалилась целая делегация из оперативников, омоновцев и задержанного. Последний, здоровый и плечистый парень лет двадцати двух-трех, еще пытался сохранить марку и держаться с вызовом. Правда, попытка эта ему давалась с трудом, учитывая свежий, во всю левую скулу и закрывший глаз, кровоподтек.

– Батюшки святы!
– всплеснул растопыренными пальцами Добровольский. Ну чисто "хохлома", а конкретно - "палех"!

Парень криво усмехнулся, но промолчал.

– Сопротивление при аресте, надо полагать?
– подходя, осведомился Иволгин и вопросительно взглянул на омоновцев.

– Было маленько, - пожав плечами, ответил один из них.

– Не круто ли?

– Да вы что, товарищ майор!
– изумленно воскликнул омонец.
– Вы про это, что ли?
– он кивнул на лицо парня.
– Так это он сам! Нечаянно в автобусе при транспортировке на поручень налетал...

– Что значит, "налетал"?
– удивился Петр Андреевич.

Тот с готовностью принялся объяснять:

– Эти деятели на окраинах орудовали. Агитаторы гребанные! Мы их, в полном смысле, повязали. А дороги там сами знаете какие, на окраинах-то: кочки, асфальт разбитый, сплошные рытвины и ямы. Колеса автобуса ка-а-ак ухнут в яму, он, бедняга, ка-а-ак приложится морд..., то есть, лицом об поручень. Мы его уже и поддерживали бережно, и самого просили поаккуратней быть, но...
– он обреченно развел руками: - ...ямы, будь они неладны, товарищ майор! Думали, и не довезем живым, - омоновец смотрел на Иволгина васильковыми, удивительно честными и виноватыми, глазами.