– А другие эффекты?

– Эффект фантомных ощущений, возможность прямого контакта с фантомом-носителем.

– Ну и как мне с ним поговорить?

– Пока не набралось достаточно данных для формирования матрицы личности.

– Ты мне дашь знать, когда эта матрица сготовится?

– Команда/вопрос некорректен. Прошу повторить другими словами.

– Когда я смогу вступить в контакт с носителем-фантомом, подай звуковой сигнал. SOS по азбуке Морзе. Команда корректна?

– Команда корректна.

– Ну и ладушки.

Помолчали. Мой фантом-носитель носился по поляне, быстро чертыхаясь на трех языках, отдавая, как и я, предпочтение испанскому. Гарольд оказался цел и невредим, но напуган, и Ренато без колебаний пустил в ход эссенцию черного клевера. На рассвете, холодном и гулком...

* * * * * * * * *

Интермедия.

– ---------

Странно. Сколько прожил я в этом мире, а не знал, что они называют пирамиду горой царя. И насколько мне известно, - а я немало постранствовал, уверяю вас, - ни один народ не строил гигантские пирамиды. Пустые мысли лезут в голову, когда надо сосредоточиться на одном, на главном. На старом воспоминании, отпечатке прошлого.

Вы сидите втроем за низким столом черного дерева, на треугольном столе покоится хрустальная гора царя в пол-человеческого роста, и вы томительно пристально вглядываетесь в ее изменчивые глубины. Там клубятся разноцветные облака, распухают, съеживаются, быстрые прочерки, подобно метеорам в глухую августовскую ночь, мгновенным блеском белого огня понуждают вас щурить и жмурить глаза. "Ледоход на реке времени", - вплывает в твою голову, "Откуда это? Да и непохоже ничуть! " Не похоже ни на что. Кроме, пожалуй, ворожбы Астании, ведьмы средних лет и рассудительного характера, которую ты вытащил из тюрьмы капитула всего-то два дня тому.

– Похоже на сон наркомана, - говоришь ты вслух. Астания молчит. Молчит и тот, другой, только косится на тебя умными черными глазками. Птичий взгляд. Сорока...

– Мастер Тим, мне много всякого рассказывали о твоем искусстве. На что же способен ты?

– Если что и рассказывали, ваша милость, так только про это.

– Да. Я хочу услышать теперь от тебя, что ты умеешь.

– Милостивый господин барон, я готов изобразить любое живое существо, зверя, рыбу, дерево, и все, что вам заблагорассудится, так, что образ сей будет жить на холсте согласно натуре, способен будет вести себя в точном подобии своему оригиналу, и если это человек, то он заговорит с вами, а коли соловей - то запоет, но не сладостней, чем на самом деле, а ровно как если бы он сидел на ветке каштана в лунную ночь...

– Ты складно обучен говорить, мастер. И если это человек... которая знала меня, а я... его, то он меня узнает?

– Именно так, ваша милость, и если вы забудете нечто, что случилось с вами обоими, то он дивным образом напомнит вам позабытое. И щеки его будут горячи, и слезы солоны, а смех - звонок.

– Коли так оно и есть... Скажи мне, а будет ли он знать, этот портрет, что он не настоящий, или, быть может, он и будет настоящий, оживет наяву?

– Этого я не знаю, ваша милость, и вряд ли еще кто ответит на такой вопрос. Дед мой, славный живописец и великий мудрец, когда бы был жив... Нет, не знаю.

– А если б ты написал... изобразил своего деда... и спросил его... ты не пробовал?

Вспомни, вспомни, как исказилось его лицо. Он испугался так явственно.

– Никогда. Никогда больше... только не близких... не людей. Они жалуются, плачут...

– Но это так страшно, мастер, почему же ты вообще работаешь, почему ты пишешь для других?

– Мой господин, я отдаю их заказчику... и я больше про них ничего не слышу. Но никто еще не присылал за мной стражу и не грозил расправой. Все довольны.

– И ты спокоен? Ты умываешь руки?

– Как можно умывать руки, ваша милость? Умывают лицо!

Дерзость шута. И этот шут совершит невозможное? И я вижу, как тяжело далась ему и эта дерзость. Взгляд его замирает, колени подгибаются. Ты сумрачно растягиваешь губы в усмешке.

– Ты. наверное, смелый человек, мастер Тим. Но ради краснобайства ты цепляешься к моим словам. А ведь я волен в твоей судьбе, жизни и смерти.

Он вздрагивает.

– Я известен королю Арфейскому и многим вельможам его двора.

– Никто не посмеет ссориться со мной из-за презренного маляра, обладай ты и сотней таких секретов!

– Неужто я прогневал вашу милость?
– тихо говорит он и косится на тебя. Испуганные птичьи глаза. И ты опускаешь веки и устало произносишь, - Нет, мастер, нет. Ты нужен мне для дела.

Но теперь для тебя только одна реальность. Тяжелое сопение мастера Тима. И мрак подвала. И переливы цветов в светящейся изнутри хрустальной пирамиде.

Все. Абсолютная пустота. Он отметил с каким-то вялым сожалением, что ее образ за годы и годы ушел от него, как дым между пальцами. Еще удар судьбы. Щелчок по носу. Обидно и небольно... Нет, больно. Больно! Долгим эхом отозвалась боль под сердцем, и сердце разрослось в груди, его неровный трепет приобрел значимость, и его мысли устремились туда, в эту точку, в этот центр пульсирующей боли...