Впрочем, отпустили их опять вдвоем, но, пройдя шагов десять по коридору, Юра Постников со словами: "Счас догоню"- толкнул дверь в уголок, где кафель голубел и тихо журчала вода, а его товарищ, которого мы не представили, а теперь и нужды нет, стал вершить путь по ковровой дорожке в одиночку.

А без присмотра оставлять его нельзя было ни в коем случае, ибо последствия давнего пристрастия к беззаботной и быстрой езде (имеется в виду не перебитый нос и фарфоровый блеск вставленных зубов, а нечто внутреннее, диагносцируемое в холодной клинической тиши посредством резинового молоточка) сказывались на его поведении и в куда более безобидных обстоятельствах. Сейчас же, пользуясь по оплошности ему предоставленной полной свободой, poor motorist, никуда не заходя, ни с кем не консультируясь, отправился в телексную, где продиктовал переводчикам следующую срочную депешу, адресованную всем семидесяти двум национальным оргкомитетам:

"Связи неблагоприятного прогноза июнь Инициатива переносится август. Точная дата сообщается согласованием. Подпись".

Увы, к тому времени, когда явились неразворотливые люди в белых халатах, в пятидесяти трех странах уже вовсю трубили отбой.

Ну, а Юра-то Постников, он-то чем был занят, неужели все три или четыре четверти часа справлял нужду? Останься мы дожидаться его у клозетной двери, такое впечатление создаться могло, поскольку, войдя, он уже не вышел.

И тем не менее необъяснимым образом ровно через пятнадцать минут после брошенного им на ходу "счас догоню" кудесник мяча звонил из бюро пропусков дома с тремя фасадами. Принят не был, но смог оставить для дальнейшей передачи и рассмотрения семь с двух сторон исписанных листов, открывавшихся жирным и дважды подчеркнутым словом "Заявление".

После чего Юрца видели в нескольких местах, начиная с приличного заведения на бывшей Тверской и кончая мерзкой точкой у Киевского вокзала, прозванной, кажется, Сайгоном, откуда выперли малого около полуночи вслед за неизвестной барышней, идти самостоятельно не способной, но гораздой зато указывать непопутное направление всем желающим проводить.

Ну, а через день, покачиваясь ранним утром в телескопически к небесам вознесенной люльке, бессонные молодцы в желтых сигнальных жилетах начали, дабы не сорвал до августа ветер, не промочил дождь до ждущего согласования срока, снимать плакаты, флаги и транспаранты с изображением символа и талисмана фестиваля - солнца, которое пусть всегда будет.

А спустя еще неделю, игнорируя по традиции журналистики той поры невнятные объяснения газет, в главный город державы стали прибывать, украшая вокзалы, скверы, бульвары и дворы, подростки (in their teens), каковые внешним своим красочным, но неопрятным видом наводили разменявших не один длинный десяток граждан на неутешительные мысли о месте молодежи в трудовом и общественном процессе, о правах, обязанностях и роли в сохранении культурных ценностей и иных завоеваний отцов и дедов.

Но никто живописную публику тем не менее не трогал, путь по радиальным магистралям, разрезающим столицу, как златоглавый и краснозвездный бисквитный торт, был открыт. Удивительным гостям не препятствовали двигаться к бывшему хамовническому болоту, заполнять скамейки и газоны Лужников, каждый мог свободно устраиваться, выбирать себе место на площади у плавательного бассейна, где провалившие дело администраторы молодежного праздника успели сколотить, обвив лентами и гирляндами (не иначе как для демонстрации единства и солидарности), деревянный помост, сцену, трибуну, в общем, сооружение, одним своим видом обещавшее кайф и воплощение мечты.

Прибывшим не мешали собираться в одном месте, ибо именно так задумал полковник Беседа, потирая белые сухие ладони (короткие пальцы с рыжими конопушками) в теплом конусе света настольное ламвы. Оперативный план Афанасия Антоновича предусматривал поддержание (под строгим наблюдением и контролем, конечно) атмосферы некой нездоровой сенсации и ажиотажа вокруг сорванного мероприятия. Дело поимки наглых ловкачей, изготовителей билетов, требовало поощрения циркуляции разноцветных бумажек с контурами БСА, спроса и предложения. Впрочем, об этом несколько позже. Это уже лишнее. Пока, во всяком случае, ибо главное стало ясно,- именно лагерь у Москвы-реки, бивуак, табор и подразумевал шеф совхоза "Белые липы", употребляя выражение "психдом под открытым небом".

Но, блеснув метким московским словом, к подробностям, то есть к систематическому развенчанию иллюзорной наивности своего юного попутчика, оказался не расположен.

Крякнул, хмыкнул и удалился в тамбур курить. Вернулся не скоро, но с прежним неистребимым желанием творить разумное, доброе, вечное. Во всяком случае, едва сев, немедленно поинтересовался:

– Братишка, а морковки за так не желаешь?

Однако черствый Грачик, несмотря на сопровождавшую предложение демонстрацию отягощавшего рюкзак запаса не слишком даже грязного овоща, отказался. Тогда незнакомец, одержимый благородным, но навязчивым желанием, попытался всучить ему последовательно журнал "Аврора" без обложки, но с продолжением милицейского детектива, одноразовую, но французскую зажигалку, изящный предмет - перочинный ножик с пилочкой для ногтей и в конце концов еще нестарые часы "Слава" в корпусе из желтого металла.

– Спасибо, не надо,- всякий раз, однако, демонстрировал Лысый смесь гордыни, брезгливости и непонимания физиологии углеводородного сгорания организма.

– Ну, а что, что тебе надо?
– потребовал раздосадованный "несун", дезертир трудового фронта уже в виду конечной для него платформы Перово.

– Сколько стоит метро?

– Пятачок.

– Дайте десять копеек,- даже под бременем крайней нужды честно глядя в лицо собеседнику, вымолвил Лысый.

Незнакомец заволновался, порылся в кармане, вынул не то документ в корочке, не то пластиковый чехольчик. извлек из него какую-то картонку и протянул Мишке.

– Устроит?
– спросил, вставая и распрямляясь.
– На и это,- решил тут и с корочкой расстаться,- катайся на здоровье с именем дяди Саши, с моим то есть, на устах. Желаю счастья.

Но что, что он ему дал? Друзья, единый проездной на июнь. О!

ОТКРЫВАЙТЕ ШИРЕ ДВЕРИ

Итак, неутомимый транспортир на серой плоскости фасада торопился обрести благословенную секунду свободы от бесконечного конфликта тупого и острого углов. Шестнадцать десять на глазах превращались в шестнадцать одиннадцать.