Шрифт:
— Сядьте на место, — прикрикнул я. — Что вы тут клоунаду устраиваете? Все рассказывайте, а потом посмотрим, насколько вы откровенны.
— Я Степаныча, ну, Новоселова, лет пять знаю. Серьезный мужик был. Богатый.
— Подворовывал?
— Вот уж чего не знаю… Приезжал ко мне иногда охотиться.
— Без лицензии?
— Без лицензии, — вздохнул Ельцов. — У меня столько кабанья развелось, а отстреливать не дают. Жалко, что ли?
— Кому как. Дальше.
— Мы с Николаем Алексеевичем договорились четвертого, когда «Динамо» продуло, заглянуть к Новоселову, решить со следующей охотой.
— Ну и что?
— Приехали, потолковали. Выпили чуток. И уехали.
— Что пили? Небось коньяк?
— Какой коньяк? Я эту дрянь на дух не перевариваю. Клоповья настойка. Кто ее пьет!
— Встречаются любители.
— Водку. Чистейшую. С собой прихватил.
— Выпили всю?
— Полбутылки. Остальное забрали.
— А потом пивком закушали?
— Точно. Раздавили пару бутылок на станции. А вы откуда знаете?
— Я еще и не то знаю.
— Я не убивал, — вздохнул Ельцов.
— Опять за старое. Продолжайте.
— А чего продолжать? Уехали — и все. Николай Алексеевич к себе домой поехал, а я к себе.
— Кто такой Николай Алексеевич?
— Дружок Новоселова. Как фамилия — не знаю, не помню. То ли Клюквин, то ли Смородин. Сами знаете, на охоте по фамилии не величают. «Колян, водку будешь?» — и вся вежливость.
— Кто он? Где работает?
— Какой-то начальник на «Подшипнике».
— Понятно. Часто Новоселов с дружками бывал у вас?
— Когда как. Раз в месяц, а иногда и реже. Охота, рыбалочка, уха. У нас места знатные.
— Кто еще приезжал с ним?
— Армянин этот с собачьим именем, Ричард, — стал загибать пальцы Ельцов. — Потом Николай Алексеевич. Еще Нуретдинов — армяшкин кореш и помощник, он же у него за шофера. Еще кто-то был. Но всех не упомнишь.
— У кого была черная «волга» с тремя нулями?
— А, чуть не забыл. Сергей то ли Викторович, то ли Владимирович… Серьезный мужик, скажу я вам. Перед ним все на задних лапках ходили. Он из партейных. Из тех, которые в пиджаках, при шляпах и галстуках. Серьезны-ый, — покачал головой Ельцов.
Я подробнейшим образом допросил его обо всем, что происходило четвертого августа. Вытянул все, что можно.
Я дописал протокол уже за полночь и сказал Пашке.
— Седлай своего мустанга. Поехали в контору. Когда мы усаживались в «спецмашину», я спросил у Пашки.
— Что за бумагу ты совал ему в нос на заимке? Какой-такой отвод земель?
— Это была справка на моего ребенка для детсада…
ОДНОКАШНИКИ
До УВД мы добрались в третьем часу. Двери были закрыты, пришлось жать на звонок, пока ошалевший сержант из комендантского взвода не отодвинул засов.
— Три часа, — удивленно покачал он головой.
— А милиция по ночам уже не работает, товарищ сержант? — спросил Пашка.
Сержант только пожал плечами.
Мы провели Ельцова в Пашкин кабинет. В пустых коридорах управления было жутковато.
— Ну чего, еще поболтаем? — спросил я, усаживаясь за письменный стол.
— Как, опять? — горько вздохнул Ельцов. — Я же вам все рассказал. Не убивал я. Не убивал!
— Опять та же песня. Разберемся. А сейчас вернемся к четвертому августа. Во сколько, говорите, вы выехали из дома?
Пашка включил магнитофон. Мы снова и снова заставляли его повторять всю историю. Подробнее и подробнее. Я смотрел, собьется ли он на деталях, как держится. Если человек врет, при многократном повторении это бывает видно.
Заварили чай. Глаза у меня слипались. Ненавижу работать по ночам. Как хочется залечь в теплую постель и спать, спать, спать. А я сижу за этим столом и допрашиваю, допрашиваю, допрашиваю. Хорошо бы еще знать, кого — убийцу или простого свидетеля. А я этого не знал.
Рассвело. Ночь ушла. Вместе с солнцем пришло второе дыхание. Наполнились людьми коридоры еще недавно безжизненного, отданного во власть ночных призраков здания. Отворились двери кабинетов. Начинался обычный рабочий день областного Управления внутренних дел.
Мы усадили Шапкина с Оюшминадьдом Егоровичем в соседнем кабинете.
— Надо идти к Самойличенко докладывать о блестящем завершении операции, — сказал Пашка.
— Пошли, — без энтузиазма согласился я.
Мы пробились в четыреста одиннадцатый кабинет через строгую секретаршу. Самойличенко хмуро выслушал Пашкин доклад и тут же принялся за свое любимое занятие — стал распекать и пропесочивать. То не то, се не се. Так не положено. Так не по инструкции… Надоел незнамо как, и я наконец взорвался.