Всего три дня прошло после свадьбы Олафа с Рюриковной, не омрачать бы ничем светлое событие, побыть бы еще возле веселых, счастливых молодых, посмотреть бы на свежую зелень и чистоту белых цветов, что украсили вдруг землю ильменскую, положить бы в душу всю эту свежесть и чистоту и подержать бы ее там подольше, но время летело быстро, и великий князь вынужден был начать с главой ладожской дружины тот тяжелый, но необходимый разговор, который наложил особый отпечаток на всю дальнейшую жизнь наследника Рюриковых дел. Теплым вечером, когда женщины занимались рукоделием, а дети под наблюдением нянек, объятые дремой, тихо засыпали, Рюрик сказал Олафу:

— Я ведаю, ты мудрый муж моей дочери, и потому прошу тебя — повремени с ребенком.

Олаф в ответ удивленно посмотрел на Рюрика, чуть-чуть не сказав ему: «Но сам-то ведь двоих имеешь!»

Рюрик понял удивление Олафа, хмуро улыбнулся ему и мягко проговорил:

— Ты… не так меня понял, Олаф. Я знаю, какую радость приносят дети, но ты запомни, князь: отроков надо иметь только… веря в их незыблемое будущее. — Рюрик с состраданием посмотрел в настороженные глаза повзрослевшего бывшего вождя их племени и упреждающе прошептал: — А я… боюсь, Олаф.

Ладожский князь вздрогнул от такого откровения, но не успел успокоить великого князя какой-нибудь легкой шуткой, как услышал еще более тяжкое признание.

— Ты же ведаешь, как тает моя дружина! — с болью воскликнул великий князь и хмуро добавил: — И я их понимаю! Воям нужен сильный, здоровый предводитель! А куда я могу повести своих дружинников? — спросил Рюрик скорее не Олафа, а самого себя и сам себе резко ответил: — Только за данью, и то в последнее время собирали ее Дагар с Кьятом! Что я могу? — снова сурово спросил великий князь и, не щадя себя, ответил: — Только лежать и кашлять! Я прошу тебя, Олаф, перебирайся ко мне, в Новгород! Присмотришься к делам моим, а там и… примешь их! — горячо и искренне предложил Рюрик, глядя в растерянное лицо правителя Ладоги.

— Ты в своем уме?! — ужаснулся Олаф, не отводя взгляда от пытливого взора Рюрика.

— В своем! — прохрипел Рюрик и, схватив Олафа за локоть, потащил его в сторону от любопытных женских глаз. — Запоминай верных людей, Олаф, — сразу приступил к делу князь. — Это Гюрги, Дагар, Власий с Гостомыслом, Домослав, Полюда… — горячо шептал Рюрик и тяжело, надрывно закашлялся. — Вальдс, Фэнт, Кьят, — продолжал он, кашляя и махая на себя рукой. — Я их очень люблю, — с трудом проговорил он и горячо посоветовал молодому правителю: Не обделяй их и не обижай!

Но Олаф только отрицательно покачивал головой в ответ на заветы Рюрика, не желая воспринимать всерьез его слова.

— А как там твои Эбон, Стемир, Корри, Рэльд? — торопливо продолжил разговор великий князь.

— Эти тоже верны, — тихо, но растерянно ответил Олаф, обрадовавшись перемене разговора.

— А как ладожане? — перестав кашлять, спросил Рюрик и улыбнулся, вспомнив свою первую крепость у ильменских словен.

— Они изменили мое имя, — засмеявшись, ответил Олаф.

Рюрик высоко взметнул брови.

— Как?! — удивился и возмутился он.

— Они нарекли меня… Олегом, — осекся Олаф и перестал улыбаться. — Сие значит — устроитель, — тихо, почти по-ладожски проговорил он и вопросительно посмотрел на своего рикса.

— Олегом?! — прошептал Рюрик, вспомнив своего младшего брата, погибшего от злой руки германцев.

— Тебе не по нраву? — нахмурившись, спросил Олаф.

— Лишь бы ты остался жив! — воскликнул Рюрик, пряча повлажневшие глаза. — У меня вся надежда только на тебя!

Олаф изменился в лице: непривычная складка меж бровей резко обозначилась, глаза приобрели стальной оттенок.

— Неужели все намного хуже, чем я думал? — глухо спросил он, с тревогой глядя на великого князя.

— Да, — резко ответил Рюрик, не отведя мрачного взгляда от встревоженного Олафа.

— Почему? Ведь бояре тебе доверили такой важный титул! Это же не обошлось без борьбы меж ними? — возбужденно высказал важный, как ему казалось, довод Олаф, действительно не понимавший всех причин, беспокоящих чуткую душу великого князя.

— Не в этом дело, — отмахнулся Рюрик. — Я буду править здесь как великий князь, — с горечью произнес он и хмуро пояснил: — А южный Киев навсегда останется приманкой. Это мне не под силу, — сознался он, и Олаф понял все. Он низко склонил голову перед Рюриком и дослушал все его горькие рассуждения. — Я не смогу казнить людей за то, что они не хотят жить впроголодь, — мрачно продолжал великий князь, и Олаф внимал ему. — А они бегут к нему, к этому черному волоху, и даже у меня не спрашиваются! Дагар предлагал мне догнать беглецов и расправиться с ними, чтоб другим было неповадно. Я только дважды смог это сделать, а ныне отказался. — Рюрик тяжело вздохнул.