– Кто?

– Хванас, ли Валюська. Я чичас, я чичас, ты тут посиди.

И в тесный проход, в щель темную, как немыслимая вздувшаяся гробовая мышь - и из щели:

– А шо? Кого?
– и в ответ хриплое громыханье:

– Заведующий зоветь, расстрелошные попа просють.

– Я чичас, я чичас, кажи, шоб подождали.

Гость встал - и навстречу пузу:

– Я здесь сидеть один не буду.

– А-а-а, ну, погоди-погоди, вот Хванас с тобой посидит. Хванас, ты посиди, без тебе зароют, ты тут посиди, випий вот с ими, а я чичас, я чичас - -

И, мотнув невидимым хвостом, исполинской мышью - в щель. А из щели в глине, в земле, - вывалил новый Дыло, обвязанный веретьем, с вежливым хрипом:

– Не помешаю, господин?

– Не помешаешь, садись.

Дыло деликатно - поодаль на гробницу - откуда она явилась - каменная, плоская, кто лежит под ней?

– Выпей.

Рюмка метнулась в пасть - как не провалится без естатка.

– И давно здесь Андрей Алексеич... отец Андрей свой кабинет устроил.

– Аны давно здеся пьють. С самого почитая.

– С какого почитая?

– А вот, как над ими почитай в соборе исделали, в попы обозначили.

– И хороший из него поп?

– Поп как поп. Обнакновенный. Что с попа взять? Отбил молитву - и на бок. Это тебе не в комиссии заседать.

– В какой комиссии?

– А во всякой. В мандатной, сказать... аль в кладбищенской.

– В какой мандатной комиссии?

– Без мандата на собрание не пущають. А комиссия мандаты проверяеть. Да неш вы, господин, не знаетя?

– Я не здешний. Ну, а на собрании что делают?

– Разное делают. Больше говорять, решають, как и что.

Гость пригнулся, так и вперился лихорадочно в красное, обветренное лицо, так и впился в безбровую, в безресницую щетину пожилых дней.

– Ну, и что же, что решают? Например?

Собеседник погладил колено, счистил кусок глины с своего веретья, с натугой вывалил:

– К примеру... сказать, хоша бы на кладбище новые ворота поставить, заместо старых.

– А старые - что?

– Сгнили, подвалилися.

– Ну, ну, ну, - и поставили?

– Да неш вы не видели? Чай, в ворота проходили.

А, чепуха. Пить надо.

– Пей, как тебя... Афанасий, что ли?

– Ахванасий.

И время заскрипело молчанием, закапало - кап! кап!
– капля за каплей в углу, за надгробной доской, потекло, подпрыгивая, рюмками в горло, завертелось красным, обветренным лицом Афанасия - в тихую вечность, в темноту щелевого провала.

3.

– Времени восемь, - отметила мастерская резким звуком человеческого голоса в потрескивающем гореньи бензина, лязганьи ключей и постукиваньи металла.

И в этот момент стало ясно, что к вечеру машина готова не будет и что субботник придется продлить. Монтер Пузатов, как паук, присосавшийся к искалеченному снарядам мотору, с досадой швырнул французский ключ об пол, пошел в угол, порылся зачем-то в ящике с ломом и

– Точно за деньги стараемся, чччорт...

– И правда, диви бы, за деньги, - сочувственно из углов мастерской.

Бесшумный начоркестра, торчавший у двери с тайной надеждой удрать и распустить своих людей, вдруг обнаружился беспокойным ерзаньем и шмурыганьем носа.

– Ну, а ты, ты чего вздыхаешь?
– со злобой напустился на него Пузатов.
– Музыка тоже, чччорт...

Начоркестра, томясь, вытер лысину, и, оправдываясь, зашарил глазами по чернорожим блузникам: нет, хоть измазаны копотью лица, а видно, брови сжаты до отказа, глаза смотрят в пол, не подыграешься, хоть колесом пройдись.

Тогда Ваня Дунин не выдержал, и, бросив гайку, к нему ласково:

– Табак ваш, бумажки дашь, спички есть, - покурим?

Начоркестра с готовностью портсигаром в нос и, словно освещая фонариком, заводил по всем носам.

– У меня есть, - еще ласковей сказал Ваня.
– Одни крошки, зато своя и вежливо портсигар в сторону - не запачкать бы, и из кисета - в руку трясом - пыли - ее бы нюхать

Всем полегчало от Ваниных спокойных слов, от потянувшихся новых - не масляных, не копотных - дымков - мастерская стала словно выше - не так болели спины. Начоркестра с шумными вздохами пыхал папиросой, беспокойно косился на дверь - это пока курили - и не дождавшись:

– Ну, а все же таки, товарищи... какже? а? когда можно ожидать?