– - Что, Камат, свежее масло из сезама есть у тебя? Ничего масло? Почем? А не прогорклое оно? Дай-ка попробовать!

За болтовней он сложит руки лодочкой, зачерпнет масла, делает вид, будто нюхает, и говорит:

– - Масло ничего, да вот очищено неважно. Ты дай мне знать, когда получишь свежее, нам банку масла нужно в дом.

А сам мажет маслом голову.

Потом запускает свои лапы в мешок с красным перцем, спрашивает цену, а потихоньку целую пригоршню в сумку пересыпает.

От Камата целую милю тащится в лавку к Шеною. Там он начинает ругать Каматовы товары и тоже прихватывает немножко масла, чуть-чуть того, чуть-чуть сего. Или рыщет по чужим садам, подбирает банановые листья, дома сушит их и плетет корзиночки на продажу, на пару медяков продаст--и доволен. Угощения выжидает, как стервятник, и все боится что-то прозевать. Теперь он, конечно, только и думает что о золоте. Ну, как дело ни повернется, а золота Лакшману не видать.

– - Нараяна, Нараяна,-- отдувался Лакшман.

Он обтер потную грудь и брякнул без долгих приготовлений:

– - Ачария, почтеннейший. Если это не против Закона, я тоже не против. Наранаппа был женат на сестре моей жены, верно? Значит, по праву я и должен совершать обряд. И никто другой.

Лакшман закрыл глаза.

Гаруда просто ошалел от неожиданности. Что ж ему-то делать?

– - Если в том вопрос, кто вправе совершать обряд,-- что ж тут говорить? Ты и совершай. Для того мы рождаемся брахминами, чтобы брать на себя скверну других. А вот золото--золото придется передать в суд. Или, как решено в Дхармастхале, мне вручить.

Пранешачария встревожился. Значит, если даже решится дело с похоронами Наранаппы, возникнет новое осложнение--золотые украшения, с которыми все будет куда хуже. Пранешачария чувствовал, как с каждой минутой все тяжелеет бремя его ответственности. Вызов, брошенный ему Наранаппой, раскрывался перед ним в нарастающей огромности. Тривикрама, подумалось ему, Тривикрама...

Бог Вишну некогда явился в обличье карлика Ваманы к надменному демону Бали со скромной просьбой -- даровать ему три шажка земли. Демон согласился, но карлик стал на его глазах расти и одним шагом перемахнул всю землю, другим--всю твердь небесную, а третьим столкнул демона Бали в мир мертвых. Тривикрама -- три шага; куда и к чему они могут привести?

На веранде послышались шаги, и в комнату толпой ввалились бедные брахмины.

Первым вошел Дасачария. Он погладил себя по животу с нежностью, с которой мать ласкает младенца, и заговорил:

– - Ачария, ты знаешь, я человек больной. Я умереть могу, если буду долго поститься. Ты должен найти выход. Тут положение особое, а может быть, и правила особые на этот счет. Разреши нам принимать пищу до похорон. Мертвое тело все лежит в аграхаре, а через денек начнет разлагаться. Запах будет. А я живу совсем рядом. Да и другим плохо придется. Решай, Ачария. Пускай Гаруда или Лакшман берутся за обряд...

Он смолк и огляделся. Для Дасачарии голод был тем же, что похоть для Наранаппы. Сейчас голод делал его великодушным...

– - Тебе стоит лишь сказать слово, Ачария. Твое слово для нас--как Веды. Не нужно нам никакого золота. Скажи слово. Четверка брахминов сейчас же перенесет тело, и мы сожжем его. А золото возьми себе, отдай отлить корону из него и возложи на статую бога Марути. От нас от всех.

Доброе чувство вдруг согрело Ачарию. Но у Гаруды и Лакшмана сразу вытянулись лица. Гаруда лихорадочно искал, чем бы возразить; но чем возразишь против благочестивого предложения--пожертвовать золото Марути?

– - Пусть наш Ачария поступает, как Закон ему предписывает. Кое-кому это не нравится. Когда достопочтенный наш Ачария найдет решение, что тут говорить? Сам гуру будет на нашей стороне. А иначе нас знаешь что ждет? Мы должны и доброе имя нашего Ачарии беречь. Что тут говорить? Не можем мы уподобляться людям из Париджатапуры, которые и брахминами зваться неизвестно имеют ли право...

Гаруда говорил с улыбкой и будто во всем соглашался с Дасачарией. Так показалось даже Лакшману, который не умел плести словесные узоры.

– - Идите все,-- устало произнес Пранешачария.-- Я найду ответ, даже если мне придется заново перечитать все Книги. Я буду бодрствовать всю ночь.

Совсем стемнело. Пранешачария еще не молился и ничего не ел. Он неспокойно расхаживал по дому, выходил на веранду, возвращался в комнаты. Увидев на веранде съежившуюся Чандри, он велел ей войти в дом. Обеими руками, как ребенка, поднял жену, вынес ее на задний дворик, чтобы она помочилась, снова уложил, дал ей лекарство на ночь.

Теперь он мог зажечь керосиновую лампу и засесть за чтение.