– А Девятиголовый Холм тут причём?

– Притом, что если будешь впереди меня лезть, то сам голову сложишь!
– сердито осадил его Брунсвик, но тут Аррас подал старшому кружку с вигардом. Брунсвик сделал глоток, снова нахмурился, но затем продолжил.

– Сколько лет так минуло, не ведомо, но потом среди людей стали появляются те, кого позже нарекли Чующими и Знающими. Одного они были корня, и от одного истока шла их сила, но проявления у неё были разные. Чующие могли с любым зверьём разговаривать и у любых сил нашей земли помощи попросить, а Знающие владели колдовством и Призраки над их волей не были властны. Были эти люди точно щит и меч, и задумали они спуститься в Аркоские подземелья и положить конец Власти Бледных Призраков. Девятеро самых сильных Чующих и девять самых умелых Знающих со всех уголков Ирия тогда объединились и спустились в самое сердце Аркоса. Чующим удалось навсегда закрыть врата в царство Ночи и Холода, да только все они там головы и сложили. Лишь девять колдунов вновь вернулось на солнечный свет: они-то выходы из Аркоса и запечатали, а в память о погибших товарищах этот холм насыпали, поклявшись, что вовек будут Чующим братьями...

Может, оно так бы и вышло, да только после этого случая перестали рождаться среди Чующих по-настоящему сильные и сведущие. Будущее мельком увидеть, жилу вывести, со зверем поговорить или целебной травкой хворь отвадить они могли, а на большее их уже не хватало. Потомки же колдунов, глядя на ослабевших Чующих, возгордились. С тех пор Чующие со Знающими хлеб не переломят - у одних обида, у других - гордыня, и по-другому, видно, уже не будет. Одно хорошо - Бледные Призраки теперь заперты в своих подземельях, а если и вырываются иногда на свободу, то их Ловчие изводят, да только и людям от встречи со Всадниками Седобородого радости мало. Ловчие смерть и несчастья предсказывают, а иногда у случайных путников память или зрение забирают, если что не по ихнему будет...

Завершив повествование, Брунсвик ещё долго смотрит на пляшущее пламя костра, то и дело пощипывая длинный, пепельно-серый ус, а линии сложного узора, сливаясь с глубокими морщинами на щеках, придают его лицу суровое и грозное выражение... Тщательно подновляемый раскрас -- главная отличительная черта всех скрульских воинов: серые и чёрные, а у "Медведей" ещё и бурые краски уже через два месяца намертво въедаются в кожу, и их уже ни чем не смоешь -- они тускнеют лишь от яркого солнца, да и то ненамного. Отцы, к тому же, окрашивают ещё и свои волосы, придавая им точное подобие волчьей масти и всегда собирая их в хвосты на затылках, так что их легко узнать издалека даже без "волколачьих", тёмно-серых курток. А вот у лендовцев и крейговцев краски, хоть и похожи на скрульские, но совсем не такие едкие, ведь сложный узор воины этих княжеств наносят лишь на время боя. Лаконцы, астарцы и грандомовцы просто рисуют перед схваткой на щеках руны, ну а что изображено на лицах молезовских "Гадюк" знают только они сами -- краска у них настолько нестойкая, что уже через полчаса превращается в бесформенные потёки... Только триполемцы и амэнцы никогда не наносят на лицо узор, но амэнцев легко узнать по богатым доспехам, а триполемцев - по длинным, спускающимся ниже лопаток гривам, которые они холят так же, как девушки - свои косы!..

Я получил свой раскрас сразу же, как только встал на ноги и его мне первые годы подновляли либо Ламерт, либо Эйк: я же, в свою очередь, всегда очень гордился своим узором, а потому шуточки иногда заглядывающего к нам на огонёк Ракса поначалу необычайно меня злили. Правда, обидится толком я никогда не успевал - "Золотой", увидев, что зацепил меня за живое, тут же начинал мириться, а потом ещё и вручал мне какой-нибудь гостинец, приговаривая: "Ешь, волчонок, и расти здоровым да сильным". Сладкое было моей слабостью, но перепадало, ясное дело, не часто, так что перед пряником или орехами в меду устоять я не мог. Ракс же, потрепав меня по волосам, тут же подсаживался к устроившимся около костра отцам и начинал травить свои бесконечные байки. Язык у "Золотого" сотника был острее бритвы, но никто, за исключением Ламерта, на Ракса серьёзно не обижался - над собой он мог посмеяться не меньше, чем над другими, да и делал это без злобы. Брунсвик иногда ворчал, называя его баламутом и непоседой, но при этом так усмехался себе в усы, что было ясно - Ракс ему по сердцу. Обычно благородные по рождению триполемцы держались с отцами с холодной отстранённостью, но в Раксе не замечалось ни высокомерия, ни заносчивости, хотя его происхождение было видно сразу. Ладно скроенная, щеголеватая одежда с дорогой отделкой, массивный перстень на пальце, немного вычурные обороты речи... Лукаво блестящий тёмно-карими глазами, молодой и статный Ракс казался настоящим баловнем судьбы, но в войске Демера все знали, что шуточки старшого третьей "Золотой" сотни заканчиваются тогда, когда начинается бой. Он не раз был отмечен самим князем за храбрость и верность, а в битве у Чёрной Речки Ракс первым пришёл на выручку раненному и оглушённому Демеру... Но все эти обстоятельства не мешали "Золотому" сотнику таскать мне сладости и, то и дело вступать в пикировки с "Волколаками", которые были и сами не прочь пошутить...

Вот так и шла моя жизнь по установленному войной порядку: длинные переходы и недолгие привалы, стремительные атаки и жестокие бои постоянно сменяли друг друга, но такое течение событий казалось мне вполне естественным и если что мне и досаждало, так это тяжёлые и суровые зимние переходы. Во время славящихся своею непогодою Снежника и Вьюгодара наши кони -- что на перевалах, что в долинах, увязали в высоких намётах по самое брюхо, а неутихающие по нескольку дней метели и бураны кружили так, что в хлопьях снега впереди себя с трудом можно было различить лишь лошадиную гриву, но отцы всегда упорно пробивались сквозь белую мглу и непролазные сугробы... Из-за обжигающе ледяного ветра мои глаза неудержимо слезились, а вцепившиеся в луку седла пальцы застывали и немели, но, когда лютый холод становился совсем непереносимым, к моему уху всегда склонялся Брунсвик:

– - Замёрз, волчонок?
– - я, с младых ногтей усвоивший, что мне -- "волколаку", жаловаться не пристало, на такие вопросы всегда лишь отрицательно качал головой, но наш старшой, не тратя больше слова, уже укутывал меня своим плащом. Потом, на привале, даже валящиеся с ног от усталости отцы в первую очередь всегда занимались мною: отогревали, пристраивали ближе к огню... Перенесённое мною поветрие напоминало о себе ещё несколько лет, но если я вдруг начинал дрожать в холодном ознобе, да ещё и выбивал при этом зубами мелкую дробь, "Волколаки" немедля применяли же не раз оправдавший себя способ лечения и хворь отступала!

Читать и кое-как писать меня тоже научили отцы: когда мне было толи шесть, то ли семь, они -- уж не знаю, как и где, раздобыли здоровенную книженцию в кожаном, с медной оковкою переплёте и по ней стали показывать мне буквы. Книга оказалась переполнена яркими, цветными картинками и туманно-витиеватыми фразами: как выяснилось, это была какая-то хроника. Буквы в этой книге оказались под стать словам - такие же затейливые и непонятные, но ни "Волколаков", ни, тем более, меня открывшееся обстоятельство ни сколько не смущало, тем более что картинки мне понравились! Обучение же моё было самым простым и незатейливым: мне давался урок на день -- одна страница, и я должен был вызубрить её до вечера, а потом -- после ужина -- пересказать выученное так бойко, чтоб от зубов отскакивало! Затем следовал урок письма: кто-нибудь из отцов -- чаще всего это были Каер с Талли или сам старшой -- открывал книгу на первой попавшейся странице и начинал читать её вслух, а я должен был записывать произнесённое вслед за ними. Брунсвик всегда сохранял каменное спокойствие, а вот у Арраса и Каера глаза лезли, чуть ли не на лоб, когда им на диктант выпадал какоё-нибудь особо туманный отрывок. Они сами с трудом пробирались сквозь хитросплетённые фразы, но самое интересное начиналось тогда, когда мои выведенные веткой на земле каракули начинали сверяться с отображёнными в книге. Головоломка получалась ещё та и "Волколаки" часто спорили между собой о правильности отображённого мною просто до хрипоты!..

Несмотря на мои весьма сомнительные успехи в письме, отцы очень мною гордились и часто говорили другим воинам, что их волчонок развит не по годам. С ними никто не спорил. От меня никто и никогда не слышал скулежа или жалоб, а своим "Волколакам" я всегда, по мере сил, старался быть полезным. Я помогал им чистить оружие, следить за лошадьми, куховарить. Правда, первую, сваренную мною кашу, осилить не смог никто, ведь оказалось, что кроме меня, посолившего её ещё в самом начале, в казан бухнули соли вздумавшие помочь мне со стряпнёю Каер, Эйк и Ламерт, а в заключение ещё и старшой, не пробуя, щедро сыпанул в неё перцу и соли! Шутки по поводу этого, памятного всему отряду, ужина, и едва не выпитого, после такой стряпни, озера продолжались не меньше недели. Больше со мною таких промашек не случалось, но когда мой возраст миновал восемь лет, жизнь намекнула мне, что окружающий меня мир совсем не так прост, как кажется...