Климов тут же осознал неуместность своего глупого хмыканья и уже серьезно спросил:

— Так что же все-таки произошло на палубе, и почему вы оказалась в воде, Марианна? И постарайтесь припомнить все детали.

Я глубоко вздохнула и стала стараться. Пытаясь восстановить картину прошлой ночи, я даже глаза для верности закрыла, но все в моей голове было как в тумане, и никаких новых подробностей я так и не припомнила.

— Честно говоря, я даже не успела ничего понять, — сказала я, — настолько все произошло быстро и неожиданно. Я выбежала следом за всеми на палубу и побежала вдоль борта на ваши крики. Они доносились с противоположной стороны. И тут вдруг кто-то набросился на меня сзади и толкнул. Я сначала упала, а когда попыталась встать, меня тут же схватили и выкинули за борт.

Степка и Фира дружно охнули.

— Какой ужас! Как же ты выплыла, мать?

— Да-да, Марьяночка, как же ты выплыла? Ты же могла утонуть! — Фира в очередной раз вытаращил глазки и сделал испуганное лицо.

«Догадливый какой, — съехидничала я про себя. — Могла утонуть! Конечно, могла и только чудом не утонула».

Но вслух ответила:

— Ну что ты, дедунечка, как же я могла утонуть? Ведь ты же знаешь, что я плаваю, как дельфин.

Фира вспомнил, что когда-то я была кандидатом в мастера спорта по плаванию, и немного успокоился. А вот Степка, покачав головой, недовольно пробубнил:

— Хорошие дельфины по ночам в своих кроватях спят и по палубам не разгуливают. Тогда на них и маньяки не нападают.

«Господи, — ахнула я, — и этот туда же — про кровать. Да что они все сговорились, что ли? Сначала ночью берутся охранять, а потом утром все дружно издеваются. И на черта мне такая охрана?»

— Знаете что, — сказала я обиженным тоном, — это, конечно, действительно смешно, когда ночью человек падает с корабля за борт, и по палубе гулять, — я с вызовом посмотрела на сына, — это тоже если и не смешно, то по мнению некоторых, совершенно неправильно. Но тем не менее, когда я совершенно неправильно гуляла по палубе с Дулькой, знаете, что я слышала?

— Что? — спросил Климов.

Но я на него даже не взглянула. Взоры всех присутствующих были прикованы ко мне, и я из вредности не торопилась делиться эксклюзивной информацией.

— Вчера, когда я проходила мимо каюты Кондраковых, — с важностью произнесла я, — я слышала, как Василий Иванович ругался с Вероникой. Она кричала, что ради сына пойдет на все. — Я обвела присутствующих победным взглядом. — Вы представляете, оказывается, у Вероники есть сын, а мы и не знали. Интересно, а Кондраков-то об этом знал? Так вот, она кричала, что если он не обеспечит будущее ее сыну, то она пойдет на все. А Кондраков в ответ кричал, что убьет ее. Вы представляете? Каково!

Информация произвела на окружающих должное впечатление, и все смотрели на меня с уважением.

Все, кроме Климова. Тот сначала прищурился и поглядел на меня так, как будто бы видел впервые, потом потряс слегка головой и весьма язвительно спросил:

— Что-то я не понял, Марианна Викентьевна, так где же вы вчера гуляли? Если, как вы говорите, вы гуляли на верхней палубе, то никак не могли слышать ссору между Кондраковым и Вероникой.

— Это почему же? — с вызовом спросила я.

— Да потому, что Кондраковы живут внизу, в трюме. — Климов одарил меня таким взглядом, в котором без труда читалось, что все бабы — дуры, а я среди них первая.

Бог мой! Я тут же вспомнила, что Кондраковы действительно живут на нижнем этаже, в трюме. Я же сама вчера там была и видела убитую Веронику. Как же я могла забыть? Вот балда! Развыступалась тут со своей эксклюзивной информацией, а она, оказывается, и ломаного гроша не стоит.

Я почувствовала, что мои щеки заливает румянец стыда.

Выходит, что моя информация оказалась не важным свидетельским показанием, а всего лишь пустышкой. Что-то мне там померещилось ночью. Может, ветер как-то не так дул или что-то еще... Но с другой стороны, я же отчетливо слышала голос Кондракова. Кстати, его хрипловатый тембр вообще трудно с кем-нибудь спутать. Странно все это.

— Послушайте, — все-таки не успокаивалась я, — а кто же тогда живет в той каюте, в которой ссорились. Ну я клянусь вам, что отчетливо слышала голос Кондракова. Ну в конце концов не пьяная же я была.

Климов посмотрел на меня отеческим взглядом и, будто бы подбирая слова, дабы меня не обидеть, а на самом деле просто издеваясь, заявил:

— Конечно же, я ничего такого сказать не хочу, но вообще-то дело было после банкета. К тому же было поздно, и вы, уважаемая Марианна Викентьевна, по всей вероятности, просто хотели спать, вот вам и привиделось, то есть прислышалось бог знает что.

Он ласково мне улыбнулся и едва заметно покачал головой.

А я вся просто-таки вспыхнула от злости и стыда. На что это он, гад, намекает? На то, что я вчера пьяная, что ли, была? Так, может быть, я и за борт спьяну упала, а не выбросили меня. Может, он теперь и так скажет?

Ну до чего же неприятный тип этот Климов.

Я сидела и переваривала обвинение и практически ничего не слышала из того, что говорил противный Климов и другие.

А они между тем все время что-то говорили.