– К вам у меня претензий нет, – обратился он к ним. – Уходите сейчас и будете живы. Иначе умрете.

Морана видела, как люди отца замешкались, а потом двое из них ушли, видимо, вспомнив о его репутации. Третий попытался разыграть храбреца и поднял пистолет. Тристан пожал плечами, выстрелил ему в плечо, а потом указал на дверь дулом пистолета. Мужчина бросился прочь, оставив Тристана наедине с Габриэлем Виталио.

Тристан ослабил хватку и убрал пистолет обратно за пояс.

Отец Мораны сверлил его злобным взглядом. Тристан присел на край стола и наклонился к нему.

– Где она?

– Она мертва.

Тристан улыбнулся холодной, натянутой улыбкой без ямочек на щеках, о которых она теперь знала.

– У тебя осталось еще девять пальцев, которые я могу сломать. Два запястья. Два локтя. Шесть ребер, которые я могу переломать, не повредив внутренние органы, и это только то, что выше пояса. А в твоем возрасте такие травмы плохо заживают, старик.

Он склонил голову набок, почти небрежно держа руку ее отца.

– У меня достаточно времени и терпения, чтобы причинить тебе такую боль, какую ты не испытывал еще никогда. Боль, от которой ты начнешь желать смерти. Поэтому я спрошу снова. Где она? – Тристан схватился за большой палец второй его руки.

Морана видела, как дрожит рука ее отца, как плотно он стиснул челюсти, глядя в лицо тому, что было гораздо хуже смерти.

– Я не лгу. Я отдал приказ.

– Где?

– На кладбище за аэропортом, – признался он. – Мои люди несколько раз выслеживали ее, когда она отправлялась туда.

Тристан выпрямился, смахнул его руку и пошел к выходу.

– Неужели она твоя слабость, Хищник? – Голос ее отца заставил его резко остановиться. Очевидно, Габриэль Виталио был самым большим глупцом на свете, раз решил дразнить Тристана, вместо того чтобы отпустить его. – Я бы подумал, что после стольких лет она будет последним человеком, которого ты станешь искать.

Тристан обернулся, вскинув бровь и расслабленно держа руки по бокам.

– Ты ведь понимаешь, что рискуешь развязать войну?

Тристан невесело усмехнулся:

– Тебе не хватит смелости для войны, старик. Не хватило, чтобы защитить свою дочь, когда она сидела беззащитной под дулом пистолета, приставленного к ее голове. Не хватит и сейчас.

Ее отец встал, приняв оскорбление своей мужественности. Правда же, как она могла быть в родстве с таким напыщенным, эгоистичным придурком?

– Я всегда защищал свою дочь. Ты поступил глупо, придя сюда, – произнес ее отец.

Тристан вернулся к столу, наклонился и уперся руками в столешницу.

– Если хоть один волос упал с ее головы, я вернусь снова. Не тайком. На этот раз я ворвусь в твой дом и убью тебя, причем неспешно и с большим удовольствием.

– Не надо мне угрожать.

– Я предупреждаю. Выставь столько охраны, сколько захочешь, – сказал Тристан тихим, убийственным голосом. – И молись, чтобы с ней все было хорошо.

– Почему она так важна для тебя? – прямо спросил отец.

Морана почувствовала, как ее сердце замерло, а руки задрожали, пока она ждала ответ.

Тристан долго не отвечал, но потом все же ответил.

– Это должно быть известно только мне, и только ей это и предстоит узнать, – произнес он угрожающим тоном. – Больше никому.

Развернувшись, он снова направился к двери, а затем остановился и пригвоздил ее отца жестоким взглядом.

– Держись от нее подальше, старик, – натянуто предупредил он. – Начнешь преследовать ее снова, и я приду за тобой.

– Да у нее, видать, волшебная киска, раз ты…

Но не успел ее отец закончить эту отвратительную фразу, как Тристан пригвоздил его к спинке кресла и с силой вмазал ему по недавно зажившему носу. Изо рта Габриэля полилась кровь, и Морана поняла, что он, скорее всего, сломал заодно и зуб.

Тристан схватил его за челюсть и наклонился, оказавшись с ним почти нос к носу.

– Еще хоть одно слово, – сказал он тоном, от которого у Мораны побежали мурашки по всему телу. – Дай мне только повод, и я вырежу твой язык.

Габриэль Виталио уставился на Тристана, лишившись дара речи.

– Одно слово, – побуждал Тристан, сбросив маски. Отец Мораны молча покачал головой. – А теперь слушай меня, и слушай внимательно, – произнес он, схватив того за челюсть и тряхнув для большей убедительности. – Она под моей защитой. Моя. Никто не смеет ее трогать. Никто не смеет дурно о ней отзываться. Ни я, ни ты, никто другой. В следующий раз, когда услышу, как ты отзываешься о ней как-то иначе, кроме как о женщине, которой она является, я вырежу тебе язык и скормлю его твоим собакам. Если еще хоть раз увижу тебя рядом с ней, то убью тебя. Держись. От. Нее. Подальше. Понятно?