— Если Императрица никак не оставит тебя в покое, поехали в Летний Дворец вместе, а она пусть остается в Ханбалыке. Вряд ли она за это время пересмотрит свое поведение, но у нас хотя бы будет несколько безмятежных месяцев.

— Ты хочешь уехать из Ханбалыка? — Это было неожиданно. — А как же Чжу Юаньчжан? Ты уверен, что разобьешь его, как только он подойдет к городу?

— Разобью? Звучит так, словно я собираюсь с ним сражаться. — Сама эта идея наполнила его презрением. — Наименее эффективный путь к победе в войне лежит через битву. Я с превеликой радостью обменяю так называемую воинскую славу на решение, которое позволит сокрушить врага, даже не вступая с ним в бой.

Между занавесками балдахина разгоралась полоска света, его же предчувствия насчет событий наступающего дня становились все чернее.

— Наилучший способ уничтожить армию — отрубить ей голову. Даже самое вышколенное войско не сможет сражаться без предводителя, который говорит воинам, за что нужно драться. Вспомни, что произошло с армией Чжанов, когда погиб их генерал! С Чжу Юаньчжаном будет то же. Вот почему позапрошлой ночью я отправил небольшой отряд — тайком проникнуть на их позиции и захватить его прямо в шатре. Не далее как вчера мне донесли, что задача выполнена. Сегодня после обеда его привезут в столицу. Едва армия узнает, что за теплый прием был оказал их вождю, гарантирую, солдаты в тот же миг побросают оружие.

— Ты схватил Чжу Юаньчжана? — уточнила Госпожа Шинь со странной интонацией. В комнате было прохладно, но их сплетенные тела вдруг увлажнились, словно ее вот-вот бросит в пот. С другой стороны, в определенные дни месяца женщин кидает в жар.

Он стянул с нее одеяло, чтобы охладиться, и вдруг вспомнил:

— А помнишь тот слух — что Чжу Юаньчжан переодетая женщина? Это оказалось враньем. Мои бойцы сообщили, что у него все мужские части тела на месте — ну, кроме руки. Хотя они сказали… загадка, что он не умер от этой раны, потому что та до сих пор толком и не зажила. Когда его брали, рука кровоточила. — Хан недоуменно покачал головой. — Понятия не имею, откуда Министр общественных работ взял такую нелепицу. Вчера я пытался его вызвать, пусть объяснится. Но евнухи Министра не нашли. Предположили, что он сбежал из города.

— Неужели необходимо казнить Чжу Юаньчжана? — Госпожа Шинь спросила это таким охрипшим голосом, что он встревожился — может, она заболела, потому ее и в пот кидает? — Если он в твоей власти, разве не в твоих целях заставить его публично сдаться?

Он представил себе странную картину: Хан мог казнить Чжу Юаньчжана, но не стал. Это немыслимо.

— Я не способен на милосердие, Госпожа Шинь. Ты же знаешь.

У самых занавесок в высокой бело-голубой вазе стояла охапка сливовых веток с густой листвой. Острые листья цветом вторили его торжественной мантии.

— А почему не способен? — Ее неожиданно упрямый голос со странной хрипотцой удивил его. — Почему ты не можешь по собственной воле измениться и найти в себе милосердие? Не знаю, что за люди в прошлом сделали тебя таким жестоким. Должно быть, ты очень ими дорожил, хоть они и причиняли тебе боль. Но их больше нет. Ты Великий Хан. Кто в целом мире в силах помешать тебе стать таким, каким пожелаешь?

Она положила маленькую руку на его костлявую грудь. Император знал, как защититься от силы, но мягкость ее прикосновения пробила его защиту без сопротивления, растворила плоть и проникла во внутреннюю тьму, словно там было что искать. — Можно отпустить боль, а любовь — оставить.

Хуже всего то, подумал он, глядя на нее с мучительной дрожью в сердце, что она, очевидно, верит в собственные слова, даже когда предлагает невозможное. Нет смысла сотрясать воздух, так же как и мечтать о переменах. Слишком поздно. Он намеренно вступил во тьму, утонул в ней и увлек за собой целый мир, вращающийся вокруг него. Не было возможности измениться. Он уже изменился.

Словно прочитав его мысли, она настаивала:

— Не все потеряно. — Как нежность может быть непоколебимой, точно плотина? — Я знаю. Потому что ты отрекаешься от жестокости всякий раз, когда мы вместе. Ты не жесток ко мне.

Но это же не имеет никакого отношения к будущему. С ней Баосян становился прежним. Временное воскрешение человека из прошлого, у которого было имя… и способность любить, быть любимым. Тень. Воспоминание.

Он сказал с болью в голосе:

— То, что происходит между нами, — не по-настоящему.

Ма напряглась и словно бы отступила. Это почему-то ранило. Оказывается, ему хотелось, чтобы она возразила. Несмотря на все, что Баосян знал о себе и о мире, ему отчаянно хотелось, чтобы девушка возразила: твои чувства настоящие. Он надеялся на невозможное, не осознавая своей надежды, пока та не погибла, как семечко, раздавленное камнем.

Какой же он идиот. Баосян резко отодвинулся от нее и, усмехаясь, встал:

— Не думайте, что я влюблен, раз зову вас каждую ночь. Вы прекрасное лекарство от бессонницы, Госпожа Шинь. Вот и все.

Но навалившаяся усталость и эти слова превратила в ложь. Он так привык высыпаться, что теперь даже одна бессонная ночь могла надолго выбить его из колеи. При мысли о бессоннице ему стало не по себе. Что-то промелькнуло в памяти — обрывок страшного сна, какой-то звук, сложно вспомнить толком. Не прошлой ночью, когда ему сообщили о пленении Чжу Юаньчжана, а…