В ответ его сердце сжалось, но это была не боль, а всего лишь признание правды. Он отвернулся так, чтобы наложница все же видела ухмылку:

— Как же вы меня возненавидите после этого.

Тогда она поразила Баосяна, взяв его руку и положив себе на грудь. Прижала так, словно именно она не дает ему убежать. Теплое, мерное колыхание под ладонью. Гнев снова затопил Великого Хана. Зачем эта комедия? Он хотел вырвать у нее уродливую правду, как сделала она. С яростью, неотличимой от отчаяния, он добивался ее ненависти.

Он прижался к ней и прошипел:

— Не притворяйтесь, что хотите этого.

Его тело обещало разрушение, оно было инструментом, который должен высечь из нее страх и отвращение.

— А я и не хочу, — согласилась она и, пока Хан переваривал этот ответ, изогнулась и впустила его. Баосян погрузился туда, где она была мягкой, уязвимой, хрупкой. Он на ней, он внутри нее, охваченный холодным неподвижным отчаянием, потому что только этим и занимался, только на это и годился: разрушать и ломать.

Грудь девушки поднималась и опускалась под ним, как до этого — под его ладонью. Лицо так близко — можно поцеловать. Она не отводила от него глаз. Ни на миг. И, словно не желая показаться ей чудовищем, он отвернулся.

Ресницы у нее очень густые, глаза — темные… Девушка открыта ему. Даже не пытается защититься. Теперь Баосян видел в ней милосердие, в котором сам ей отказал. И она красива в своем милосердии: сияющая, уязвимая, полная печали и сожаления, но не ненависти.

Наложница не дрожала и не боялась. Она задержала его в себе и прошептала ему на ухо обещание невозможного:

— Ты не можешь меня сломать.

Девушка обвила его руками, и эта нежность оказалась силой превыше всякого воображения. И она приняла его, не сломавшись.

Вместо этого сломался он сам, растворился в чужих прикосновениях, в прикосновениях женщины, которая не отшатнулась от его касаний, хотя Баосян, отравивший весь мир ядом и болью, заслуживал презрения.

Великий Хан спал.

Он не причинил ей боли. Но Ма все думала о той радости, которую дарила ей Чжу в их собственном акте творения, а не разрушения. Ма давным-давно утратила то, что мир более всего ценит в женщинах, но потеря ее не сломала. Взамен она вступила в новую реальность, сотканную Чжу, обрела новую жизнь. Новые пути, новый выбор. Реальность, вмещавшая лишь их двоих, была не более чем семечком. Однако именно поэтому я здесь, подумала Ма с яростью, в которой любви было не меньше, чем печали. Если Чжу добьется своего, из семечка родится новый мир.

Великий Хан проснулся. Вид у него был ошарашенный, словно само пробуждение причиняло боль. Таким же он выглядел, когда Ма перебила его в пагоде. Не столько проснувшийся, сколько вырванный из сна, и вырванный жестоко, о чем говорили синяки под глазами и осунувшиеся щеки. Она вспомнила лихорадочной жар его тела, худобу, дошедшую до предела.

— Госпожа Шинь, — невнятно сказал он. В нем появилась какая-то новая уязвимость. Ма это напомнило обиженного ребенка, который от злости пожелал смерти родителям, а теперь цепляется за них с истерическими покаянными рыданиями, потому что искренним было как желание, так и облегчение, что ему не хватило силы сбыться.

Великий Хан призвал в свою опочивальню Госпожу Шинь. Он намеревался сломить невинную замкнутую девушку, всегда отвечающую ожиданиям. Вместо этого он встретил Ма, женщину, которая уже жила и теряла, любила и была любима. Она была защищена и могла защитить сама, как мать — ребенка.

Он не мог ее ранить, потому что понятия не имел, кто она такая.

Внезапно Ма поняла, что не может дольше выносить его присутствие.

— У Великого Хана есть какие-нибудь еще пожелания к своей наложнице?

Она поймала момент его окончательного пробуждения: уязвимость исчезла под панцирем самоконтроля.

— Прежде чем ты уйдешь, надо исполнить обычай. Великий Хан одаривает свою наложницу после первой ночи.

На Ма обрушилось кошмарное воспоминание, зачем она здесь. Странное предчувствие печали накрыло ее. Ты меня ранить не можешь, а я тебя — могу.

— Войди, — сказал хан, не повышая голоса. Он не знал доподлинно, что его главный евнух ждет снаружи, готовый служить, просто ему не приходило в голову обратное.

Он сел, не обращая внимая на собственную наготу, и стал перебирать драгоценности на подносе, который внес евнух. Наверное, краем глаза хан наблюдал за Ма — когда ее взгляд остановился на заколках, он сказал с некоторой иронией:

— Поскольку я не всегда был Великим Ханом, который выше критики, мне известно, что, выбирая подарок, мужчина должен учитывать женские предпочтения.

Его тонкие пальцы перебирали заостренные заколки, на которых мерцали подвески с жемчугом, кораллом, лазуритом, турмалином, и наконец остановились на одной потрясающей золотой заколке. Ее кончик, скругленный, в отличие от прочих, был не толще кисти для письма. Венчала заколку одна-единственная длинная проволочная нить, филигранно изогнутая в форме сверкающей фигурки феникса. При взгляде на него тень раскаяния прошла по лицу Великого Хана.