Большую часть стола занимало блюдо с толстыми желтыми оладьями, переложенными длинными зелеными луковыми стеблями, кусочками надрезанного крест-накрест кальмара, которые при жарке свернулись в цветочки, и крохотными красноголовыми осьминогами. Вероятно, корёское лакомство. Было время, когда Хан с любопытством попробовал бы все это, но теперь ему не просто не хотелось есть — он в принципе забыл, что такое голод. Принцесса поднялась, чтобы положить ему еды, однако тот отмахнулся:

— У нас нет аппетита.

Наложница не подняла глаз, но Император привычно заметил, с каким внезапным вниманием она взглянула на его руки. Полыхнула ответная ненависть. У них у всех инстинкт превыше страха — отмечают каждый его жест, каждый слог, вес, сложение: не как у обычного мужчины.

Баосян со злостью осознал, что принцесса отворачивается вовсе не из скромности, а просто чтобы не видеть его. Она принадлежит ему и все же надеется не замараться? Он вскипел. Захотелось сорвать с нее личину сдержанности, обнажить истину: скрытое отвращение. Заставить ее смотреть ему в глаза, чтобы не пропустить момент, когда она сломается.

Он изящно обхватил пальцами чашу с вином, уверенный, что наложница обратит внимание на этот жест и проникнется еще большим отвращением. Всем им почему-то сразу живо представлялось, что еще он обхватывал так же, какие услуги оказывал.

— Госпожа Шинь, скажите же мне, в какой клановой междоусобице проиграла ваша семья, что вы угодили сюда? Не могло быть по-другому. Любая семья, способная защитить своих невинных дочерей от порочного правителя Великой Юани, так бы и сделала. Как вы, наверное, плакали, узнав, что вас ждет! Отправиться ублажать человека вроде меня.

Ему нравилось интонацией превращать обычную фразу в непристойность. Нравилось говорить «я» вместо императорского «мы». Он — язва в самом сердце мира, превратившая империю в пародию на саму себя.

— Я уверен, вам рассказывали, что я творил на пути к власти. По чьим головам прошел, и с каким бесстыдством. Может, даже гадали, наслаждался ли я всем этим. Чьей подстилкой я был — только Третьего Принца или любого желающего, потому что на самом деле мне хотелось унижаться, а не править.

Наложница держала себя в руках, но, к своему удовлетворению, он почувствовал ее скрытое замешательство. Так дрожит в чаше поверхность воды.

— Ну, теперь вы здесь. Как я вам? Соответствую ожиданиям?

Его переполняло злобное желание добраться до ее отвращения и выдавить его наружу, как гной.

— А может, все совсем наоборот, и моя репутация — чистой воды клевета. Может, вы видите перед собой человека, достойного желания. Может, вам понравятся мои прикосновения, и вы раздвинете передо мной ноги, и даже будете умолять попользоваться вами. Так?

Он перегнулся через стол и поднял ее подбородок одним пальцем.

— Посмотрите на меня.

Взгляды встретились. Ее взгляд сиял, прозрачный, дрожащий, как вода в чаше. Вана Баосяна будто толкнули. Задело не то, что было в этих глазах, а то, чего в них не оказалось. Сначала он подумал, что новая наложница просто хорошо скрывает отвращение. И все же… отвращение — одно из тех чувств, которые всегда всплывают на поверхность. На самом деле его и не скрывают. Слишком приятно переглядываться: уж мы-то не такие, как он.

Принцесса спокойно произнесла:

— Мне известен нрав Великого Хана. Я прибыла сюда по своей воле.

Взметнувшаяся ярость смешалась с недоверием. Непонятно, почему ее не оттолкнула его женственность, но как она смеет думать, будто знает его? Девушка, огражденная от мира, такого и вообразить не может. У нее настолько невинное лицо. Нетрудно представить, какую жизнь она вела: ее холили и лелеяли, ни разу в жизни не обидели. Конечно же, она предполагает лишь лучшее в людях, верит, что мир добр и справедлив, и нет в нем жестокости и людей вроде него.

— По своей воле? — выплюнул он. — Ну тогда мой нрав вам не известен.

Он резко встал, подавляя желание наорать на нее.

— Я ухожу.

В конце концов, что ему какая-то наложница? Всего лишь живое украшение дворца, о котором можно и забыть при желании. Если он не призовет ее в свои покои на ночь, они больше никогда не увидятся.

Уходя, Великий Хан чувствовал, как жжет ему спину этот необыкновенный бесстрашный взгляд.

После королевской жизни Ма было не удивить роскошными хоромами, но как странно оказаться запертой в них. Знать, что не сможешь сделать шаг за эти стены, даже если захочешь. Если бы Ма действительно явилась сюда наложницей, весь мир сжался бы для нее до размеров дворца.