С кошмарной ясностью я увидел, что мы несовместимы.

– Ты - редкий, редкий, редкий, - с упоением утешала меня Лиза.
– Никто меня не ласкал так, как ты. Я люблю тебя. И только для тебя я ЭТО СДЕЛАЮ.

– Что еще?

– Отломлю пальчик! Мизинчик!

И она схватила свой мизинец и отвела его назад с такой золотой силой, что он действительно мог вот-вот отломиться.

– Стой, дура!
– закричал я.
– Не надо мизинца!

– Нет, нет, отломлю! Я знаю, что ты уедешь, ускачешь, умчишься, уплывешь - возьми хоть мой мизинец!

– Не ломай же! Умоляю! Не надо мне!

– Да ты на этот мизинец сто лет проживешь, а мне будет только приятно, что на МОИ.

– Не тронь мизинец! Иди ко мне!

На некоторое время разговоры про мизинец я замял, но она снова и снова твердила:

– Отломлю, чтоб ты стал богатым. Ясно, что на острове ты не останешься.

– И ты думаешь, что я смогу продать твой мизинец?

– А что такого?
– спросила Лиза.
– Конечно, продашь.

В этот момент я снова сошел с ума, как давеча на острове нищих. Я кинулся на нее и стал молотить золотое и прекрасное лицо своими бедными кулаками. Я бил и бил, и только кровь лилась из моих костяшек. Потом упал у ее ног.

– Успокоился?

– Да, - равнодушно ответил я.

– Ну что? Ломать мизинец или нет?

– Что-что-что? Мизинец? Ты про это?

– Ну да, про мой мизинец золотой. Ломать или нет?

– Девяносто шестой пробы?
– спросил я.
– Хрен с ним, с мизинцем. Не жалко - ломай. Мне наплевать.

– Ну вот и все, - облегченно вздохнула Лизушка.
– Все ясно.

– Что именно?

– Ты - такой же, как все. Можешь и кувалдой по башке. Ладно, отломлю тебе мизинчик, все-таки ты - редкость, я таких встречала двух или трех.

– Двух или трех?

– Сама не помню, - улыбнулась госпожа Золотарева.

– А мне бы хотелось точно знать, сколько вы ТАКИХ встречали! прошептал я.
– Пожалуйте мне топор!

– Какой топор?

– Вот тот! Что там в углу стоит!

Там, в углу замка, и вправду стоял красный топор на черном пне.

– Зачем тебе топор?

– Попрошу на "вы". Подставляйте свой мизинец.

– Рубить?! Золото?

– Ну не ломать же. Она заколебалась.

– Послушай, - сказала она, - надо тебе сказать самое главное. Мы золотые, пока живем, а как помрем - превращаемся в обычных людей. Неживых только.

– Эва, удивила, - сказал я.
– Мы тоже, как помрем, в неживых превращаемся.

– Но с мизинцем ничего не получится. Это я тебя испытывала. Понимаешь? Его отрубишь - он и рассыплется в прах.

– Зато с моим получится, - ответил я, положил руку на черный пень и рубанул изо всех сил.

Глава XCIII. Кадастр

Совершенно не помню, каким образом доставили меня на "Лавра", только слышал в забытьи:

– У него сильный ожог.

– Сам так бабу раскалил.

– А я-то думаю, кто это ему ногу отрубил?

– А может, сифилис или инфлюэнца?

– Да какой там ожог - пить надо меньше!

– Еще бы - столько керосинить!

Все эти диагнозы и толкования моего болезненного состояния дружно, в конце концов, сходились на том, что "пить надо меньше". И я, конечно, внутренне с этим соглашался и клялся себе, что, как только приду в себя, сразу брошу пить.

Когда же я пришел в себя, я сделался неприятно удивлен следующим оригинальным обстоятельством. Дело в том, что у меня была забинтована правая нога, в то время как я точно помнил, что рубанул себя топором по левой руке. Хоть и сделал я это в состоянии аффекта, из-за безумной несовместимой любви, все-таки помнил дело точно: да, рубанул, да, по левой руке.

– В чем дело, Чугайло?
– спросил я склонившегося ко мне боцмана.
– Что с моей ногой?

– Точно не знаю, - говорил Чугайло, прикрываясь от меня фанеркой. Говорят, какая-то баба покусала. От страсти.

– Тьфу!
– плюнул я.
– Черт бы вас всех побрал. А фанерка зачем?

– Какая фанерка?

– Да эта вот, которой ты прикрываешься.

– А это от посылки, - пояснил Чугайло.
– Это я прикрываюсь, чтоб перегаром на вас не дышать, чтоб вам не поплохело.

– А рому нету?

– Нету. Только самогон.

– Ну тащи, хрен с ним.

– А чего его таскать, он тут рядом лежит.

– Лежит?

– Ну да, я его положил. А то старпом, как заметит, что самогон стоит сильно ругается.

– А на лежачий что ж?

– А с лежачего чего возьмешь? Лежит и лежит. Нет, старпом не такой, чтоб лежачего, нет...

В этот момент боцман неловко двинул фанеркой, и я отключился.

Когда же я снова пришел в себя, то оказался сидящим в кают-компании и почувствовал странное ощущение. Это было ощущение, будто я произношу слово: "лавровишня".