В три длинных прыжка Харламов оказался на другом конце поляны, Леха, немного отстав, летел следом. Спина в рыжей куртке отчётливо виднелась на белом фоне зимнего перелеска и сомнений в том, что двое спортсменов догонят сидельца с семилетним стажем, у Малыгина не было.

Вжавшийся в тулово березы, с отрешенным лицом, малолетка, доселе с тихим ужасом взиравший на скоротечную схватку, выдернул из-под полы длинного пальто обрез одноствольного охотничьего ружья. Леха отчетливо успел разглядеть черное жерло оружия с заусенцами недавнего опила и точечные зрачки сумасшедших глаз.

Зажмуриться от страха Леха не успел, широкая спина Харламова заслонила страшную картину последнего кадра, а бахнувший в ту же секунду выстрел развернул старшего товарища вокруг своей оси. Леха, продолжая движение по инерции, запнулся за тело Харламова и влетел локтями в заросли колкого кустарника. В неплотной завесе серого дыма, Дмитрий поднялся и, схватив руками за ствол, дернул оружие из рук стрелка на себя. Тот безвольно, его опустил. Словно ожидая чего-то, не двигался. Харламов сделал ещё шаг, отшвырнул от себя обрез и, сев на корточки, тягуче застонал.

Малыгин выбрался из кустов, подскочил к другу. Он не знал, что делать, какую помощь оказывать, а увиденная красно-сизая слякоть просто парализовала способность к мышлению. В то же время, руки что-то параллельно делали сами. Леха подивился этой особенности и сквозь глухоту, вызванную грохотом выстрела, понял, что завалившийся набок Харламов хрипло говорит.

– Н-набок… – посиневшими губами шептал Дмитрий, – ч-чтоб-б… не… не захлеб-нуться… Леха… Больно, бля…

– Сейчас, сейчас… – Малыгин аккуратно положил друга на снег, стараясь не смотреть на рану.

Сзади затрещали кусты, стрелок-малолетка побежал вслед за Макаром. Шум драки стихал, слышались лишь отдельные выкрики. Трое кавказцев сдирали золото с побитых блатных, что-то выговаривая матом и раздавая оплеухи. Своих раненых они уже унесли.

– Л-леха… К-кровь с-струе-й…? – сипел Харламов, – п-посмотри-и-и…

– Нет, Димон, – Леха заставил себя посмотреть, – сочиться просто… Но там всё вперемешку…

– А-а, бл… – застонал он, – д-дав-ай… курткой замотай м-мне…и за «с-скорой» надо…

Леха, не ощущая холода, скинул с себя куртку, олимпийку, под которой оказалась белая футболка. Он содрал её и, следуя отрывистым подсказкам Харламова, приложил к ране. Затем примотал получившийся тампон олимпийкой.

– В-всё…, – Дмитрий закрыл глаза, – н-ноги-и согни-и-и мне и… за врачом… Есть еще врем…я… Бля-я-я… Сука… Б-больно…

Леха вскочил на ноги и по пояс голый, перепачканный кровью побежал в сторону основной площадки.

– Пацаны!!! – заорал он, завидев раму Веселова, выбегающего на полянку впереди разгоряченной толпы победителей.

– Положили всех! Я Буче чавку сломал! – не понимая Малыгина, кричал амбал, – где Харлам!? Надо обозначаться! Речугу блатным толкать!

– «Скорую», Рома, надо «скорую»!!! – Лехе удалось перекричать, но тот сам уже все понял.

Красновский старшак подбежал к лежащему в позе эмбриона Харламову и быстро скинул с себя верхнюю одежду.

– Взяли аккуратно! – Ромыч расстелил исполинскую кожаную куртку.

Парни погрузили, потерявшего сознание, Харламова и понесли в сторону парковки.

– Уходим!!! – громогласно на весь лесопарк рявкнул Ромыч.

Леха смотрел на исход победившего в драке братанского воинства. Приехавшие наказать блатную армию, исчезали между деревьев: кто-то кого-то подволакивал, кто-то своим ходом, группами или по одному. Двое побитых на поляне блатных тоже ретировались. У дерева остался стоять один лишь Леха. Он поднял свою куртку, натянул прямо на голое тело и увидел торчащую из небольшого сугроба рукоятку обреза. Малыгин поднял орудие убийства и, сунув себе за пазуху, чиркнул о палец окалиной неровного спила. Несколько капель крови упали на розовый, от харламовской крови снег, слившись в однотонной гамме.

Слезы непроизвольно хлынули из глаз и он побрел в сторону города. Мимо разбитых на парковке машин сегодняшних антагонистов. По лесополосе вдоль дороги, на которой ещё десять минут назад шелестели колеса «колонны решимости». Мимо заброшенной церкви без креста, меж аляповатыми ларьками конечной остановки. Параллельно течению тихой камерной Вологды – реки, скованной шугой неровного льда…

Сквозь надрыв безмолвной истерики, освободившей его от нервного напряжения последних дней, билась только одна мысль: «Только бы он жил, только бы жил…»