…

– А знаешь, давай покуда не будем стелиться.

– Давай.

– Полежим так.

– Без расстилания?

– Без расстилания. Это где же мы едем?

– Да не понятно.

– Постой, постой, что же это за область? Как ты полагаешь? Что там должно быть по времени? Ведь уже поздно.

– Я совершенно не представляю.

– А какие у нас по пути были станции?

– Да я и не знаю.

– Видишь ли, я этим маршрутом практически никогда не ездил. Кроме Ромодана и не помню ничего.

– Ромодану еще рановато.

– Ты считаешь?

– Ромодан ночью.

– А который теперь час? Постой-ка, ничего не разберу. Девять? Десять?

– Мне сдается, десять.

– Да послушай, все одиннадцать! Я нарочно вынес часы на свет, – одиннадцать.

– Не может быть, светло еще.

– Но уже темнеет. Замечаешь?

– Темнеет, значит, – одиннадцатый час. Ты часы заводил?

– У меня часы, я тебе доложу, с пятьдесят четвертого года. Так вот. Надежные. Но бог с ними. Хорошо.

– Правильно мы с тобой поехали.

– Правильно.

– А самолетом было бы не интересно, да и дорого

– И опасно.

– Не думаю, чтобы опасно. Не часто же случается.

– Очень опасно. Мы могли бы упасть и разбиться.

– Не надо говорить напрасно. О плохом лучше не вспоминать. Когда предполагаешь худшее, оно и случается.

– Ты понимаешь, какое дело, мы ведь можем попасть в аварию и на поезде.

– Да господь с тобой, мы благополучно доедем.

– Дай-то бог. Но мне сейчас что-то не по себе стало.

– Что такое?

– Нам теперь хорошо?

– Хорошо.

– Никто не мешает, мы вместе. И, кажется, так всегда будет. Но через какой-нибудь час или даже минуту может произойти чрезвычайно ужасное, и мы неожиданно умрем.

– Что ты говоришь такое.

– Всякое бывает.

– Постучи по дереву.

– Мы все потеряем: и разнообразие это, и приятности общения, и тепло, и свежий ночной ветер.

– Нет, этого не должно быть.

– Например, на переезде мы столкнемся с автобусом. Тепловоз сойдет с рельс и опрокинет за собой вагоны: они как домино повалятся с насыпи. Мы со своих мест слетим, и все.

– Что все?

– Все закончится. Я ударюсь, к примеру, виском об угол столика, а тебе распорет печень.

– Перестань, Володя.

– Или пожар. Умирать от дыма, наверняка, мучительнее.

– Зачем ты этот разговор завел?

– Видишь, какое дело, мы же можем в любой момент потерять друг друга. Навсегда. Мы ведь когда-нибудь расстанемся навечно. Мы об этом не вспоминаем, а так будет. А вдруг, это произойдет сегодня ночью, в поезде? Я вдруг испугался этого.

– Я знаю твердо, что Бог каждому свой срок отмерил. Сколько положено, столько человек и живет. Это по божеской части, а не по нашей, сроки блюсти. И нечего преждевременно в будущее заглядывать. Давай стелиться и спать. Что ты молчишь? Что опять задумал?

– Всего хуже, что нас могут запросто убить.

– Час от часу не легче. Кому же мы помешали?

– Да просто так, из нечего делать. Меня, тебя, соседей за стенкой. Как раз плюнуть. Мы же ничего не успеем предпринять.

– Володя, давай укладываться.

– Ты знаешь, мне страшно.

– Не бойся ничего. Без божьего ведома ничего не произойдет.

– Быть может, он уже идет.

– Кто?

– Убийца. Мы уляжемся, а он из-за паршивого кошелька или по извращенной своей прихоти взрежет нам животы. И будет очень больно.

– Ну что ты, Володя, прекрати.

– В мягкий беззащитный живот острым ножом, – это ужасно больно. И никак не исправить, не вылечить. Только умирать беспомощно. Мы же абсолютно, понимаешь, абсолютно не защищены. И обидно умереть от руки ничтожества какого-то, урода морального. Почему это ему разрешается?

– Это никому не разрешается.

– Но если есть такая возможность: делать больно и убивать, значит, она может использоваться. Значит, она не по оплошности оставлена. Не возможно оживить мертвеца и камень превратить в младенца. А убить живого – пожалуйста. Это что же, проверка такая?

– Нам этого не понять.

– А тому, кто убивает и мучает, приятно. Он свою силу осознает. Ведь есть такие, что убивают с легким сердцем. И ничего ему после не воздается. Например, на войне.

– Ты не суди, откуда ты можешь про всякого знать? Давай ложиться.