– Привел его среди ночи, а я и не стала мешать, а не то раскричится, заругается. Я прилегла, а сама в полглаза наблюдала, хотя он мне приказал спать и не отсвечивать. Ой боюсь, плохо было хлопчику, толи перепоили его Шиши, толи лихорадка изводила, – ну такую чушь нес, такую бессмыслицу. А мой дед все поддакивал. Он ведь такой же, без царя в голове. Вот у них был разговор:

– Ты рано вышел, до срока, – говорил дед, – Вот теперь и поплатишься здоровьем.

– Я терпеть больше не мог. Все изнутри наружу просилось, – отвечал хлопец.

– Эх, Андрюша, – говорил мой, точно родному, а сам его первый раз видел. – Не хочу тебя отпускать. Отлежись, отдохни, а затем с новыми силами в путь.

– Да мне не далеко осталось. Укажите только как пройти, где из вашего села моя дорога?

– И куда тебе нужно?

– К весне.

– Эк куда хватил. Эту дорогу у нас никто не знает. Она самая тайная. Я сам когда-то искал, но потом отчаялся. А потом и примирился. А теперь ее, наверно, и вовсе снегом замело, и искать бесполезно.

– А я найду.

– Ты найдешь. Это у тебя на лице написано. Но не сразу отыщешь. А давай, Андрюша, останешься у меня. Ведь там холода, пурга, лихие люди шатаются. Зачем рисковать? Мне как раз такой, как ты нужен, чтобы мудрость свою в наследство передать.

– Нет, дедушка, мне завтра уже в путь надо.

– Что с тобой поделать. А то, может, остался бы? Я бы тебе порассказал, чего ни одна живая душа не знает. Всем им невдомек, а тебе как раз по росту пришлось бы, как раз по адресу. Все скрытые смыслы, все верные мысли.

– Нет, мне одна она – весна нужна.

Дед укрывал его потеплее, а потом приговаривал:

– Ждал я, ждал, а теперь собственными руками упущу желанное. Что с тобой поделать.

– Весна, одна она желанная.

Под утро я вставала, чтобы отвар из трав заварить, потому что очень уж он кашлял, Андрюша этот. И старый мне приказал ни за что его не пускать, если сам он заснет. А я и выпустила. Ведь он чужой нам, зачем его неволить, пусть идет, куда душа зовет.

Из наставительной речи учителя чистогаловской средней школы Ивана Вифлиемовича Германа, преподающего английский язык:

Из метеосводки:

– Повсюду, где люди скрипят сапогами по убитому снегу, там пары. Вытянулся во всю длину вдоль шоссе заводской поселок. Вот минули мастерские, пункт приема зерна, долгие ограждения, кирпичные, и бетонные, и железные, исцелованные ржавчиной, и смыкающие их ворота, один створ которых выше другого, и цепь с замком между ними. Все они в морозном воздухе четко вырисованные, ясные, вот все до мельчайшей царапинки и скола, и все настоящие и легко ощутимые. Но прекратились ограждения и шоссе. На пути выросли великаны тополя, грозно чернеющие на прозрачном светозарном небе. Выросли из сугробов неохватными стволами, сыплющими в снег корой; растопырили обломанные у земли сухие сучья. На разросшихся по воле, исписавших полнеба узорами ветвях тяжело покачиваются вороньи гнезда. Водонапорная башня обозначилась за ними, кирпичные громады, и у одной из стен – вросший в грунт с огромным ковшом над головой бульдозер. Что за места? – Рассказывал Филипп Шнобелько, временно неработающий двадцати пяти лет.

– Мы стояли там с Цветочным Толей, с Бурьянко, Ганджой, Шуриком Коваленко. Может, еще кто был, я не вспомню. Где стояли? У башни. Да ничего не делали. Что планировали? Ничего не планировали, просто стояли. Ну, выпили слегка, а Шурик и вовсе одного пива кружку. Ну, и видим, как тот незнакомый идет навстречу. А кто такой? Не нашего круга, мы его не узнали. Может, он нас первый хотел отметелить? Что дальше? Мы окружили его, чтобы не сбежал; ну, там, гроши, думали, по карманам или шапку. У него дорогая была, пушистая шапка. А он независимо так ухмыляется: «Что, хлопцы, где у вас тут автобусы ходят?» А Толя ему: «Ты, соколик, уже приехал!» Это больше для шутки, а так ничего. Он совсем и не хотел ему угрожать. «А вы что», – спросил тот, – «хлибустьеры местные?» «Давай сейчас гроши», – это Толик ему. Я-то позади стоял и хотел идти, но удивился, что за такие хлибустьеры. «А зачем вам они?» – спрашивает тот. Насмехался над нами. Потому что, как это, зачем? Это он уже начинал над нами издеваться. «Слышь, ты, понял? давай сюда!» – крикнул Толя ему. «Сейчас дам», – тот в ответ. А потом приблизился и высказал: «Все вы лбами, ребята, крепки, с вами только драться, но все же берегитесь подпускать того, что с большим шнобелем: и своих зашибет, и сам убьется». Это он мне, понимаете? Мне! Мой изъян подметил и посмеялся. Я его ничуть не трогал. Еще ничего даже сделать не успел. Я не смог сдержаться. Я не сдержался. – Рассказывал Александр Коваленко, водитель двадцати семи лет.

– Мы не знали, что и сказать. Хотели наказать наглеца, а вроде и смешно было. Это ж правда, что у Пилипка нос большой, мы сами его все время дразним. Но то, видишь ли, мы, нам можно. Пилипко выскочил к тому пацану и хотел его уже начать драть. А тот шустрый. Этот очень от обиды зол, аж трясется. А тот внезапно как заорет: «Всем стоять, ни с места!» Орет, типа, как мент или сержант, так что мы на минуту и застыли, даже думали, сейчас всех и повяжут. А тот что-то неясное, или кашлянул, или сплюнул чего-то на снег, и упал. Вот, типа, сам по себе. Никто до него еще и пальцем не дотронулся. Его Пилипко забил бы лежачего, но застал нас Сирко, то есть учитель наш по истории, Сергей Иванович. А, он у нас еще классным был, точно, я и позабыл. Нам на него и наплевать всегда было, еще даже в школе, а тут он говорит: «Докатились, типа, убили!» Да кто? Да он сам! Ну и чего-то струхнули малость, что, может, он и вправду умер. Мы Пилипка прогнали. А Сирко не отстает, все выспрашивает: «Откуда он? Не наш. Зачем чужого приговорили? Теперь областную прокуратуру припишут к этому делу». О тот, оказывается, живой еще был, но горячий, аж снег шипел. Так, не вру. Мы его скоренько в автобус запихнули, чтобы он ехал своей дорогой. А Пилипко в тот же день и с Бурьянко подрался. Ему-то куда злость девать?