Мужики вечно упрашивали Джоди выйти за них замуж. Им хотелось защищать её, спасать от себя самой. Многие из них были богаты, и, по крайней мере один — очень богатый. Но ей-то нужен был всего-навсего хахаль, который слал бы ежемесячно с Северного полюса чек, а она бы любила его на расстоянии за то, что он такой щедрый, и сама одновременно любила другого, такого же (бес)проблемного, как она сама. Всю жизнь я чувствовал в Джоди большую способность любить. Догадываюсь, (другие) её хахали тоже.

Нам было сложно быть вместе, по крайней мере, пока мне не надо было возвращаться на баржу. Я познакомился с ней в тот период, когда не работал и дрых везде, где только удавалось найти койку. К моменту, когда я вернулся на баржу, было слишком поздно. Она слишком плотно торчала. Мне же теперь было слишком всё безразлично, чтоб совершать усилие. Я мечтал о женщине, способной иногда на легкомысленный поступок, даже по отношению к героину.

За те несколько месяцев у нас было несколько потенциальных вариантов сближения. Мы могли вместе слезать с джанка. Она могла снимать мужиков, чтоб у нас были деньги. Или мы могли вместе подворовывать в магазинах. Или барыжить.

Большинство торчков мужского пола в конце концов заделываются сутенерами, магазинным ворьём или барыгами. Мы продумывали, как нам спрыгнуть. Джоди не могла заставить себя вылезти из кровати. Именно этот эпизод вдохновил Мойру на пассаж:

— Джоди! Да она тобой пользуется! Ляжет в своем гнездышке и ждет, чтоб ты примчался ее кормить. Она как клуша, жирная, жадная маленькая клуша! На сей раз тебе сколько нужно?

Взывать к Мойре тоже было бесполезно, так что я возвратился в комнату, где Джоди валялась, обсасывая своё недовольство по поводу всего и вся, накапливая в себе злость, в односпальной кровати, которую она заграбастала в единоличное пользование. Стоило мне войти, она тут же засыпала меня упреками, что я не принёс печенье.

— Что за печенье?

— Которое я тебя просила принести! «Твинкиз»! — визжала она, — Просила же принести две пачки «Твинкиз»!

— Две пачки «Твинкиз»… — повторял я, чтобы не выплеснуть ярость.

Это продолжалось два дня, а потом Джоди подловила клиента, и нам удалось вмазаться. Ещё пара подобных случаев, и мне надоело мотаться по круглосуточным забегаловкам и ждать.

Мы могли бы воровать. Основная масса наших знакомых джанки регулярно это проделывала. Надо же им было на что ширяться. Но в тот момент, если кто решает для этой цели воровать в магазинах, значит он уже сталкивался с реальным шансом провести значительную часть жизни в стальной клетке. Несомненно, привыкнуть можно, даже к периодическим отсидкам. И, разумеется, мир покажется вдвое прекрасней, когда возвратишься на улицы. Но я для себя больше не мог выбирать подобную жизнь, как не смог бы предпочесть провести остаток моей жизни в Гренландии. Повсюду кроется бесконечное число возможностей, до самого момента смерти, даже в коже прокаженного, умело оперирующего своим колокольчиком. Но экстрим, агрессия и непредсказуемая природа сдвигов в существовании закоренелого зека, жизнь, как таковая, в условиях непрекращающейся шоковой терапии, озверения, необходимость ежедневно терпеть машиноподобную дисциплину, навязанную извне, банду и законы Линча пронумерованных людишек, коих контролируют смутно их же напоминающие другие людишки, неважно в каком «большом доме» граждан, каждодневные издевательства, мелкие унижения, постоянное бряцанье стали и пронзительное искусственное освещение; а Барон де Шарлю[28], прикованный обнаженным к железной кровати в комнате 14А в «Джупиэне», тем не менее продолжает распоряжаться своей судьбой, в том смысле, что он как-никак не осужденный — немыслимо, чтобы я по доброй воле это выбрал.

А насчет торговли наркотой — этот вариант мы ни разу всерьёз не обсуждали. Чтобы делать это правильно, это должно стать профессией, а в качестве профессии, со всеми вытекающими мутными, случайными и двусмысленными связями — ну её к чёрту.

Мы с Джоди прожили вместе еще несколько дней, до того самого момента, который оба предвидели, когда мы разошлись на Шеридан-Сквер. Она вернулась в жилище к Пэт, а я… Я не помню.

Джоди двинула в бар. Мо, Трикси в кататоническом состоянии под колёсами, Саша — русский из белых, в сиську пьяный, вот-вот разревётся. Этих избегай.

— Джоди! — миниатюрная тётка под полтинник с каштановыми волосами высунулась из-за двух мужиков, сидящих за задним столиком. Это была Эдна.

Джоди неуверенно ей кивнула.

— Интересно, как у неё с лаве? — шепнула она мне.

Я покачал головой.

Женщина, жестикулируя пальцами, сделала знак. Он мог значить чего угодно. Джоди мотнула башкой, показывая, что она не понимает, а когда Эдна принялась жестикулировать с удвоенной энергией, Джоди развернулась, резко дёрнув головой.

— Пошли отсюда. — сказала она.

На улице мы помялись под моросящим дождём.

Мы пересекли авеню и заглянули в драгстор, где продавали книги в бумажных обложках.

— Нам бабок надо нарыть! — яростно зашептала Джоди, увидев, что я собрался посмотреть книжки.

— Разумеется, — ответил я. — но пока не знаю, как.

— Должен же быть кто-то…

— Во! Жди здесь, — велел я.

Алан Данн, мой знакомый по Парижу, к тому же кое-чем мне обязанный, как раз зашел в магазин. Ура. Я знал, он обязательно даст мне денег в долг.

— Привет, Алан.

— Здорово, Джо! Рад видеть, братан! Слышал, что ты здесь, всё старался разыскать. На днях встретил Мойру, сказала, ты работаешь на реке. Много понаписал?

— Порядочно, — небрежно сказал я. Но я слишком хорошо знал Данна, чтоб чувствовать необходимость ему напоминать.

Я расцвёл при этой мысли и попросил:

— Слушай, Алан, мне сейчас, сегодня вечером, деньги нужны…

— Конечно, Джо… тебе сколько?

— Двадцать долларов хватит.

Он уже успел вынуть бумажник. Вручил мне две десятки.