Первой ступенью становления Сумеречной для тебя станет знакомство со Светом. Сейчас у тебя в руках твои первые клинки, они впитывают рассветные лучи, но силу Свету сможешь придать только ты. Вспомни самые светлые свои моменты, самые счастливые, искренние и выпусти эти ощущения из себя, напитай оружие ими. Они станут тем, что удержит Свет вокруг тебя! Ведь мы черпаем силу из Света, а он из нас!

Мама закрыла глаза, легко касаясь своих серпов.

— Асфе тшас имрэ. Мосхэт ас тшасалат.**

Ветер замер вокруг нее, фигура замерцала едва заметной серебристой дымкой, серпы стали наливаться светом. Я не заметила момента, когда оружие оказалось в её руках, а передо мной уже распускался смертельно опасный и неимоверно прекрасный цветок из мелькающих лезвий. Вращение серпов было столь стремительно, что невозможно было определить, как лезвия перетекают друг в друга. Мама, казалось, жонглировала оружием, выкручивая восьмёрки перед собой и за спиной, заставляя серпы вращаться со скоростью циркулярной пилы. Но не в оружие дело. Я во все глаза смотрела, как свет притягивался к ней, попадал в мясорубку лезвий, но не исчезал, а наоборот все более вливался в ее фигуру, формируя часть за частью солнечное боевое облачение: чешуйчатый доспех на основе укороченной кольчуги, наплечники, наручи, шлем, юбка, поножи.

В какой-то момент она резко замерла со скрещенными серпами над головой, в полном доспехе.

— Подойди, дочь. Прикоснись к нему, он реален, он защитит меня лучше любой брони до тех пор, пока справедливость не будет восстановлена.

Я прикоснулась к доспеху, теплый и гладкий на ощупь, он не напоминал металл даже близко.

— Можно попробовать поцарапать оружием, в каком-то безопасном месте?

Мама засмеялась.

— Конечно, моя любознательная малышка.

Я ударила по наручам своим детским клинком, но он со звоном отскочил. Даже царапины не было, только заныла детская рука.

— Я тоже так смогу? — спросила с надеждой.

— Ты, моя дорогая, сможешь ещё больше, ибо в тебе спрятана огромная сила. Тебе придется столкнуться с тяжёлыми испытаниями, но, пройдя их, ты обретёшь себя. Я этого уже не увижу. Но запомни, после самой черной тьмы все равно приходит рассвет. Никогда не сдавайся.

А сейчас твоя очередь.

Я вынырнула из воспоминаний.

***

Мелисса

Я заворожённо наблюдала за действиями Марьям. Это действительно напоминало танец. Одну саблю она удерживала за спиной неподвижно, словно исполняя фигуру танца, оставляя в тени и не давая красным языкам заката лизнуть острие оружия. Другой — мягкими плавными движениями фехтовала с последними лучами закатного солнца. Изящные выпады сменялись яростной рубкой, казалось, что сабля стала продолжением руки девушки. Она то ласкала невидимого возлюбленного, то яростно сопротивлялась заклятому врагу. В какой-то момент рукоять сабли замелькала между пальцами, девушка раскручивала саблю на ладони.

Лезвие вращалось с такой скоростью, что блики света, отражаясь от лезвия образовывали красный смерч над оружием. Заметила, как лезвие просто отрезало кусок закатного солнца и заставило его лучи сплестись в бесконечный коловрат.

Но внимание привлекло и расслабленное выражение лица новой знакомой. Лёгкая улыбка играла на губах, будто она была совершенно не здесь, а каком-то другом месте, очень дорогом для неё.

Солнце спустилось к самому горизонту, длинные тени потянулись по земле от деревьев. Парк постепенно погружался во тьму. И второй клинок пришел в движение. Находясь в тени, он был отрезан от света, окружённый тьмой, он стал ее продолжением. Выражение лица Марьям изменилось, исчезли лёгкость и радость, появилась грусть, в уголках глаз стали скапливаться слезы.

*Сехри тшас имрэ. Асфе тшас имрэ. Мосхэт ас тшасалат (на языке древнего мира — Тьма зовёт нас. Свет зовёт нас. Откликнемся же на их зов).

**Асфе тшас имрэ. Мосхэт ас тшасалат (на языке древнего мира — Свет зовёт нас. Откликнемся же на его зов)

Часть 2. Танец Тьмы

Марьям

Воспоминание о принятии Тьмы

Казалось, только что я обнимала маму, ощущая ее теплый солнечный доспех у себя под щекой, гладила ладошками чешуйки и многочисленные ремешки доспеха, и вот я уже на кладбище, лежу на могиле родителей.

С семи лет я приходила к ним и говорила, говорила, говорила. Часами я рассказывала о своей жизни, переживаниях, мечтах. Я сидела, лежала, засыпала у их надгробий. Я не плакала. Слез уже не было. Я просто каждый год заставляла себя поверить, что они рядом, сидят с другой стороны надгробий и слушают меня. Держатся за руки, молча улыбаются моим шуткам, мама вьёт венок из полевых трав и надевает папе на голову. Раз в году я верила истово, что им просто нельзя говорить со мной, но они рядом. Всегда рядом. А потом снова уходила на год в тот мир, где их уже не было. Бабушка никогда не сопровождала меня. Я уверена, ей было так же больно, но она никогда не показывала этого. Всегда держала лицо, даже со мной. Она не вмешивалась в этот ритуал шесть долгих лет, а на седьмой пришла на закате со своими катанами и серпами дочери. В неполные пятнадцать лет она всё-таки заставила меня пройти обряд принятия Тьмы.

Аккуратно положив оружие матери на могилу у моих ног, она вынула катаны из ножен и сквозь стиснутые зубы прохрипела:

— Сехри тшас имрэ. Мосхэт ас тшасалат.*

Это был единственный раз, когда я видела слезы на глазах бабушки.

Сквозь тьму летали ее мечи, собирая дань со звёздного неба, огромный диск восходящей луны замер, любуясь этой яростной схваткой. Тьма клубилась вокруг катан, становилась все более осязаемой, завивалась в ленты хищных змей вокруг тела. Сэтиши пришли на зов. Фиолетовые, голубые, салатовые, оранжевые… Цвета сэтишей были яркими, как ленты у гимнасток. Смертельно красивое воплощение темных чувств людей: ревности, зависти, ненависти, уныния, злобы… Этот список бесконечен. Змеи шипели, роняли с клыков капли яда, разъедающего души людей. Здесь и сейчас яд выжигал кислотой траву, ковер из опавших листьев и даже землю. Затем из тьмы начали формироваться тени, сперва неясные очертания обретали конкретные детали: угольно черная шерсть, мощные лапы с огромными когтями, оскалившиеся пасти, дикие глаза. Веары, гончие Тьмы, также откликнулись на зов. А танец продолжался, без слов, без музыки в кругу алчных партнёров. Катаны были неразличимы во тьме, но каждое движение, каждый взмах лезвий отзывался во тьме Зовом.