Шрифт:
Мадам Фюи вдруг развернулась, шумно шелестя платьем, и, уперев руки в боки, торжественно заявила:
— Месье, для начала: их двое!
— Что?
— Я говорю, эта девушка беременна!
Люциус шумно выдохнул и запустил пятерню в густую гриву, пытаясь прийти в себя. Такого он не ожидал. Хуже всего то, что теперь отцом ребёнка мог быть как он, так и Драко.
«И что тогда делать? Вряд ли она оставит ребёнка! Вынесет ли она это?! Но… Мерлин… если всё же этот ребёнок мой…»
Он не замечал, с какой скоростью расхаживает по комнате из угла в угол. Остановившись у стены с дурацкими обоями в розовый цветочек, он зычно крикнул в сторону порога:
— Лу, виски! И «Латакию»!
Когда домовик поставил на прикроватную тумбочку бутылку с жёлтой этикеткой, бокалы и упаковку табака, целительница ловко набулькала себе янтарной жидкости и опрокинула одним махом. Крякнув, она одобрительно кивнула и с сожалением заметила:
— И вас с Рождеством! Неужели у вас ничего не подают к аперитиву? Праздник же!
Люциус с трудом удержался от того, чтобы не наслать на неё заклинание, заставляющее есть слизней — так, в качестве закуски, которую она просила.
Он облизнул пересохшие губы и, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы вежливо, спросил:
— Мадам Фюи… Вы можете узнать, кто отец ребёнка?
— Что ж, — хмыкнула толстуха, — я не особо сильна в такого рода магии, но попробую.
Она потёрла руки, разогревая ладони, и вдруг подмигнула:
— А что, девица-то не очень разборчива в связях?
Люциус побелел от гнева. Он схватился за палочку и нацелил её кончик между глаз толстухи.
— Не советую судить по себе, мадам! Ещё одно подобное замечание, и я прокляну ваш род до седьмого колена! А в таких проклятиях я знаю толк, уж поверьте.
Женщина разом растеряла игривое настроение. Она раздела Гермиону заклинанием, и только теперь начала подмечать, что синяки на теле девушки похожи на отпечатки пальцев, а багровые ссадины на шее не слишком-то напоминали следы нежных поцелуев.
Мадам Фюи сосредоточенно взмахнула палочкой, и нежно-голубая сфера возникла прямо над животом девушки. От неё во все стороны ищуще поползли тонкие нити. И одна из них протянулась прямо к сердцу Люциуса, заставляя его биться сильнее.
— Его имя Люциус Абраксас Малфой, — глухо произнесла целительница, пристально вглядываясь в переливчатую сферу. — Знаете этого негодяя, месье?
Люциус встретился с её подозрительным взглядом, отметившим, куда указала нить, и разом осушил бокал виски.
Такого подарка к Рождеству он не ожидал.
Глава 15
Давно не чищенный дымоход не справлялся: в маленьком охотничьем домике стало чадно, и Гермиона взмахнула палочкой, распахивая окно. Свежий мартовский воздух ворвался на первый этаж, залитый сонным утренним светом, и потащил сизые клубы наружу.
Девушка усердно водила кистью по листу бумаги, закреплённому кнопками на деревянном мольберте. Она пыталась мысленно отвлечься, не сосредотачиваясь ни на чём конкретном, но рука снова и снова обмакивала кисть именно в алую краску, и яркие разводы слишком напоминали кровь. Или клубнику.
Арт-терапия, по словам доктора Фоссета, должна была «высвободить боль от душевной травмы, а творчество и искусство — сублимировать агрессию».
Получалось неважно. Впервые взяв в руки волшебные краски, которые привез Люциус, она сначала радовалась: достаточно было указать палочкой на нужный цвет, а потом на холст — и образ, возникающий в сознании, тотчас отпечатывался на загрунтованной ткани. Но следом за мордой василиска с выколотыми глазами на холст полилась алая, как кровь, краска. И в довершение всего в центре появился нарисованный Драко. Он пошевелился и поднял голову, недобро ухмыльнувшись. Гермиона стояла, замерев от страха и тяжело дыша, рука с палочкой словно приросла к боку. Неимоверной силой воли удалось поднять руку, но слова не шли.
— Инсен…
Слабые искры сорвались с конца палочки.
— Инсендио!
Ничего не произошло. А он смотрел на неё в упор и уже открыл рот, чтобы сказать что-то.
Тогда, злясь уже на своё бессилие, девушка рявкнула:
— Инсендио!
Полыхнуло так, что она невольно отпрянула, закрываясь рукой. Гермиона стояла и смотрела на горящий мольберт, даже не стараясь его потушить. Только когда занялся ковёр, она скомандовала:
— Агуаменти!
С тех пор девушка отложила волшебные краски и взялась за обычные. Вздрогнув от непрошеных воспоминаний, она посмотрела на бумагу. Всё то же самое: алая кровь, белое лицо со страшными глазами и дьявольской ухмылкой.
«Да когда же это кончится?!»
Гермиона сглотнула и подожгла лист. Бумага, пропитанная водой и акварельной краской, горела неохотно, будто намекая, что от мерзких воспоминаний избавиться не удастся никогда.
Девушка потушила набросок, сдернула и швырнула в мусорную корзину, полную таких же обугленных листов. После рисования она всегда принимала душ, пытаясь смыть ощущение гадкого прикосновения к тому проклятому вечеру.
В бревенчатом домике было уже натоплено, и Гермиона пригасила пламя в камине. Она сняла мешковатый свитер грубой ирландской вязки и отправилась в ванную.