— Щас-с! Щас я с тобой по-нашему, по чекистски… От имени братского, бля… угнетенного чехословацкого нар-рода! Расстреляю на хер козла…

Вывалившись в коридор, Паша качнулся в заранее выбранном направлении и опираясь о стены взял курс на кабинет своего непосредственного начальника. Рука сама потянулась к кобуре, но пальцы не слушались и справиться с застежкой не было никакой возможности.

По мере движения к цели, Ройтман все замедлял и замедлял шаг, а у приоткрытой двери и вовсе остановился.

Спиригайло с кем-то на повышенных тонах беседовал по телефону.

— Перестарались, дорогой мой! Перестарались. Заставь, говорят, дурака Богу молиться…

Ройтман замер, прислушиваясь:

«Неудобно как-то сразу… Нехорошо мешать! Некорректно. — Он отер лицо ладонью и сполз по стене на корточки. Стало намного легче. — Пусть уж договорит. Пусть… А уж потом я его, гада!»

Постепенно до Павла начал доходить смысл произносимых человеком за дверью фраз и возгласов.

— А как же мне ещё реагировать? Пиккельман мертв, склад и офис разгромлены… — орал Спиригайло. — Кто? Рогов, конечно! Кто же еще… Ну при чем тут Ройтман? Он пьяный в стельку валяется, здесь, в музее. Да… Дерьмо. А Курьева с его волчатами не найти никак…

Павел взмок, пытаясь сосредоточиться, а начальник его продолжал, но уже спокойнее:

— Нет, Курьев знает только то, что ему положено.

Что-то, видимо, в тоне Спиригайло собеседнику не понравилось, поэтому Семену Игнатьевичу пришлось повторить:

— Нет, Курьев не в курсе… Исключено.

Павлу стало не по себе, но уже не от выпитой водки:

«Виктор убил Пиккельмана? Господи… А я-то? А я тогда кто получаюсь? Соучастник?»

Ужас полоснул по мозгу, словно остро отточенная бритва:

«Бежать. Срочно бежать! Но куда?»

Впрочем, ноги уже сами несли его обратно, в музей:

— Куда угодно! Закрыться, спрятаться…

Окончания телефонного разговора Павел не услышал, да ничего интересного и не прозвучало.

Положив трубку, Спиригайло ещё некоторое время простоял у стола. Потом громко, матерно выругался:

— Так твою м-мать перемать! Трепло старое.

Припомнилось — пансионат, Новый год, сугробы… Куря тогда организовал все тридцать три удовольствия: баня, водка, шашлык, девочки! Особенно та, молоденькая, с ресничками и ногами от коренного зуба. Кажется, Галя? Неважно.

Пил тогда Спирагайло наравне с молодежью, да и насчет остального всего тоже — в общем, не осрамил пограничные войска. А Куря, сволочь… Тот больше подливал, улыбался, заискивал.

Потом уже, когда размякший Семен Игнатьевич с девкой своей из парилки вернулся, разговоры начались банные, задушевные. Понесло его, распустил слюни, расхвастался: вот-вот, мол, разбогатеет, только не время еще, не срок… Мол, сперва икону надо найти, и знак на ней секретный. А уж тогда богатства будет — куда там Мавроди, куда Черномырдину! Тьфу! Икона где? Да у приятеля одного припрятана.

Спиригайло опять выругался:

— Идиот! Седина в бороду, бес в ребро. — Девке той, помнится, обещал квартиру купить, на содержание взять. Много чего обещал!

… А перепуганный Ройтман тем временем на дрожащих ногах досеменил по коридору управления до заветной музейной двери. Заскочил внутрь и заперся на защелку:

— Все! Нет меня. Нету… Уснул, сменился, умер. Понятно?

Но всего через несколько минут кто-то настойчиво дернул за ручку. Постучались, окликнули по званию, приставив губы к замочной скважине.

Паша замер, затих, как мышка, но все равно не мог узнать голос:

— Господи, пронеси… — Мысленно помолился Ройтман. — Господи, ну кто там еще?

Конечно, мог проявить заботу обеспокоенный сержант-дежурный, но… Если это Спиригайло? Если это он стоит за дверью, ищет, хочет вцепиться своими мужицкими пальцами в Пашино горло?

По коридору, в сторону выхода, удалились шаги. Видимо, непрошенный гость ушел, так и не дождавшись ответа.

«Как пить дать — Спиригайло… А может, там Виктор? — Ройтмана зазнобило. — Ох, мамочка! Теперь-то что? Что делать, а? Я ж ведь причастен, я ж ведь их с Карлой туда отвозил…»

— Нет. Нет! Я ничего не знал, даже предположить не мог.

«За такое ведь не наказывают? Это не преступление, верно? Нельзя меня наказывать. Никак нельзя!»

Павел опять покосился на дверь:

— Коз-зел старый…

«Это все он. Морда литовская, Спиригайло! Он все затеял — выведывал, вынюхивал… Подставил Виктора, меня подставил, верно? А я не причем… Я вообще сейчас сам… Меня поймут, выслушают — я ведь наш, свой, не какой-нибудь там!»

Решение пришло. Неотвратимое, не терпящее отлагательств — Павел Ройтман решил сдаться властям. Не дожидаться, пока вызовут, пока приедут, возьмут, наденут наручники. Добровольная явка с повинной! Немедленно, все равно кому. Лишь бы защитили.